Дьявол, сломавший мне шею (Новелла) - Глава 32

«Она умерла. Она умерла вместе с ребенком, похожим на нее. Упала она в озеро или скатилась с какой-нибудь горы, в любом случае она уже труп. Так что мне не о чем беспокоиться», — подумала с надеждой Шарлотта и поднесла палец ко лбу, пытаясь разгладить морщины между бровями.

Верно. Не может быть, чтобы она была жива. Иначе как бы две женщины и новорожденный ребенок смогли бы избежать преследования талантливых рыцарей?! Шарлотта кивнула, думая об огромном боевом коне Иезекииля и других рыцарей.

«Но даже если она не умерла, у меня есть Мигель. Если мой сын станет наследником…»

Как только она вспомнила своего сына, все её переживания в миг исчезли. Только одна мысль об её драгоценного дитя вселяло в Шарлотту уверенность. Благодаря Мигелю, у неё всё будет хорошо.

— … Принеси Мигеля, — прикрыв глаза, приказала Шарлотта.

Но вместо того, чтобы сказать «хорошо», горничная воскликнула заикающимся голосом:

— Г-Господин!

Глаза Шарлотты широко распахнулись при слове «господин». Она ждала его возвращения, но не думала, что он вернётся так внезапно.

Или он вернулся с ней?

Шарлотта, пытаясь скрыть своё волнение, повернула голову и увидела крепкое тело мужчины, а, посмотрев ещё выше, и его твердый подбородок.

Но странным было то, что она боялась увидеть лицо мужчины. Шарлотта опустила глаза и сглотнула слюну, как грешница.

«Я ничего плохого не сделала!»

Вернулась та сучка или нет, она должна вести себя уверенно, ведь у нее есть Мигель.

Набравшись смелости, Шарлотта посмотрела на лицо мужчины. Однако, когда она встретилась с ним взглядом, ее тело окаменело.

— Ах… — внезапно ахнула Шарлотта.

Судя по его взгляду, он мог убить её в любой момент без колебаний. Шарлотта задрожала, побледнела и невольно опустила голову.

— Кто разрешил тебе входить сюда? — грубо спросил Иезекииль.

***

Комната Герации вернулась в исходное состояние за полдня.

Шарлотта взбесилась и начала безумно кричать, что не покинет эту комнату. Она кричала так громко, что создавалось ощущение будто у неё отобрали то, что принадлежало ей.

«Я мать Мигеля. Конечно же, эта комната должна быть моей! Она моя!»

Но Иезекииль был непреклонен. Он сказал Шарлотте, что, если она еще раз войдет в эту комнату, он отрежет ей ноги, и, если она посмеет прикоснуться к вещам в этой комнате, он перережет ей горло. После этого он приказал слугам отвести её обратно в её комнату.

Шарлотта била ногами вытаскивавших её слуг и кричала, что как только её Мигель подрастет, в первую очередь она убьёт их, но слуги, боявшиеся Иезекииля больше чем Шарлотту, не остановились.

После того, как Шарлотту отвели в её комнату, Иезекииль ещё долго неподвижно сидел на кровати в комнате жены, которая вновь приобрела свой первоначальный вид. Прошли часы, и в одно мгновение, прогоняя ночь, наступил рассвет, и только тогда, когда в окно проник голубоватый утренний свет, мужчина зашевелился.

— Герация…

Мужчина произнёс имя своей жены голосом, полным тоски и нежности, при этом аккуратно расплавляя простыни, словно прикасался к чему-то драгоценному.

Он надеялся вновь почувствовать мягкую кожу своей жены на своих руках.

Иезекииль продолжал звать Герацию и поднёс к лицу простыню. Однако простыни пахли лишь чистым бельем, а запаха его жены, который он хотел вдохнуть, не было. Иезекииль нахмурил брови, будто был раздражён.

Каждый раз, когда Герацию так банально вычеркивали из повседневной жизни, он вспоминал, что она сбежала от него, и начинал злиться. Иезекииль отбросил простыню и, повернув голову, посмотрел на туалетный столик. Туалетный столик, который был одним из самых любимых вещей его жены, был чистым, но на некоторых блестящих предметах были пятна от чужих рук.

Затем, посмотрев на себя в зеркало туалетного столика, он бросил взгляд на шкатулку с драгоценностями под ним. Глядя на маленькую, но красочную шкатулку, он с каменным лицом встал с кровати и подошел к ней. Вскоре из маленькой шкатулки со щелчком вырвался яркий свет.

«Почему…»

Иезекииль точно не знал какие у его жены есть украшения, но ясно помнил все, что ей дарил. Герация не взяла с собой никаких драгоценностей или драгоценных камней, не говоря уже о тех, что были в этой шкатулке.

Изумрудное ожерелье, которое он подарил ей весной, когда она сказала, что зеленые листья весной прекрасны, коралловый браслет, который он ей подарил, когда она сказала, что хочет съездить на море, и жемчужные серьги, которые были такими же белыми, как белая кожа его жены, были на месте.

Когда она сбежала, он осмотрел вещи своей жены и разозлился, что ни один из его подарков не исчез. Иезекииль не мог поверить, что Герация бросила его, даже не взяв ничего, что могло бы ей помочь.

Тук.

Иезекииль посмотрел на драгоценности, сияющие разными цветами, и закрыл шкатулку. Пока он смотрел, его зрение расфокусировалось и заболела голова. Вернувшись в постель, он лег и сжал простыню, которую бросил ранее.

Что он чувствовал, когда не нашёл Герацию за два месяца?

Он выследил жену в ту ночь, но каким-то образом она бесследно исчезла. Иезекииль постоянно опаздывал и понимал, что, даже скакая на лошади, такого произойти не могло. Только если ей кто-нибудь не помог. Например…

— Я уйду тихо. Мне ничего не нужно.

Как только он представил плачущее лицо жены, когда та покидала замок с ребенком, рядом с ней нарисовался давно забытый человек. Его сводный брат, который был влюблен в его жену, недавно тоже исчез.

— …Блять.

Два человека, даже один волос которых не могут найти.

Иезекииль крепко сжал простыню, представляя Герацию с Чарльзом. Они действительно встречаются? Они смотрят друг на друга и счастливо улыбаются, прячась от него?

— Нет, Герация. Ты моя жена. Моя жена.

Та полная предательства ночь не выходила из его головы как кошмар. Сколько ночей он провел вот так за последние два месяца? Хотя Иезекииль думал, что с ним всё в порядке, но внезапный всплеск эмоций, поднявшихся из сердца, лишил его здравого смысла.

Едва сдерживая бушующий гнев, Иезекииль снова и снова называл имя своей жены просто как успокоительное.

Когда он немного успокоился, всё, что мужчина чувствовал, — холодный гнев, ненависть и немного раскаяния. Я должен был обнять её крепче, но разве я не делал этого? Где она увидела брешь в моей любви?

Когда он подумал о лице своей жены, которая обманывала его слезами, тайком думая о побеге, холодный рассудок вернулся.

Верно, он не может отпустить её вот так. Иезекииль посмотрел в потолок и поджал губы. Я обязательно найду тебя, где бы ты не была, и верну тебя туда, где ты должна быть.

Чирк, чирик.

Внезапно он услышал птичье щебетание. Иезекииль повернул голову и увидел запертую в клетке синюю птицу, которая клевала прутья клетки, вероятно, из-за того, что ей было в ней тесно.

На обратном пути в замок эта птица привлекла его внимание своим синим, напоминающим цвет глаз его жены, оперением, поэтому он решил сразу же поймать её. Птица, которая, возможно, насиживала яйцо, не пыталась улететь, поэтому ему было достаточно просто протянуть руку, чтобы это сделать.

Не сводя глаз с хрупкого существа, он медленно поднялся.

«Несмотря на то, что у самцов на кончиках крыльев имелись красивые красные перья, самки были более популярны из-за своего уникального синего окраса. К сожалению, они были настолько дикими, что их нельзя было приручить как домашних животных, но из них можно было сделать чучело и украсить комнату».

Прим.: чучело — это фигура из шкуры животного набитой чем-нибудь (раньше чаще всего набивали соломой).

Иезекииль посмотрел на чирикающую птицу и протянул руку к клетке. Птица, увидев внезапно появившуюся большую руку, захлопала крыльями и попыталась увернуться, однако клетка была узкой, а рука Иезекииля была большой и быстрой, поэтому она смогла сделать лишь пару взмахов крыльев прежде чем он поймал её.

Птица, пойманная Иезекиилем, сопротивляясь, громко зачирикала, словно молила о помощи, и своим маленьким клювом клюнула его довольно сильно, но Иезекииля это не волновало.  Он посмотрел на крылья птицы и сказал:

— Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу, чтобы ты была рядом.

***

— Эрзен, тебе пора спать.

После слов Герации Эрзен покачал головой.

Лицо ребенка, лежащего на кровати и смотрящего на мать, было полно досады.

— Уже поздно. Если ты раньше ляжешь спать, то сможешь встать пораньше и поиграть.

— Нет, я хочу ещё чуть-чуть поиграть с мамой.

В отличие от обычного, ребёнок захныкал. Услышав, что её сын медленно, но заикаясь, выражает свои мысли, Герация, сдерживая слёзы, поцеловала сына в лоб.

— Подожди три дня. Через три дня я смогу больше времени играть с тобой, Эрзен. Мой добрый сыночек, ты же сделаешь своей маме одолжение?

Затем Эрзен слабо кивнул. Но его глаза всё ещё были полны разочарования из-за чего Герации хотелось плакать.

— Мама, будь рядом с Эрзеном.

Эрзен ещё пару раз закрывал и открывал глаза, чтобы убедиться, что его мама рядом с ним, и через некоторое время заснул.

Герация с грустным лицом убрала одеяло и поднялась с кровати, наблюдая за спящим Эрзеном.

— Ха…

Затем она с тяжестью на сердце тихо вышла из комнаты, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Слёзы, которые девушка сдерживала в комнате, полились ручьём, но сейчас было не время плакать. Герация быстро вытерла рукавом мокрые щёки и направилась на кухню, где должна была находиться Анна.

— Я могу сделать это сама… Просто останьтесь с молодым господином, — сказала Анна, догадавшаяся о произошедшем ранее, увидев красные глаза своей госпожи.

— Нет, мы должны сделать это вместе. Если ты будешь делать это одна, то тебе придётся не спать всю ночь, — улыбнувшись, сказала Герация, отодвигая стул и садясь на него.

Старый деревянный стул немного скрипел под тяжестью.

— Тем не менее, если мы всё быстро сделаем, то будем свободны некоторое время.

На столе были разложены разные виды пряжи и тканей. Герация достала из корзинки мулине, кивнула на слова Анны и взяла иглу. Пальцы искусно вышивали красивые лилии рядом с узорами храма.

— Да, потому что священник Юлин сказал, что щедро заплатит. Давай сделаем перерыв, когда закончим. Погода становится холодной, и скоро наступит зима, поэтому мы должны позаботиться о своём здоровье.

— Даже не верится… В зимний период тяжело найти работу, поэтому у нас ещё будет время сделать перерыв. Кроме того, на зиму ещё ничего не заготовлено…