Невеста губернатора (Новелла) - Глава 113

Когда Диртес снова с подняла руку, боль пронзила ее плечо.

— Ыыхх…

Даже когда она сделала слабый вздох, последовала глубокая боль. Она подумала, что все кости и мышцы раздавлены и разорваны.

— Б, больно…

Звук стука металлов по полу сопровождал ее дрожащее тело. Осторожно повернув голову в сторону источника звука, она увидела наручники на запястьях и привязанную к ним длинную цепь.

— Это… почему…

Ржавые цепи были холодными и тяжелыми. Она снова попыталась поднять руку, но ее руки беспомощно упали на пол, не в силах преодолеть вес наручников. Вырывались стоны, но Лаклан просто смотрел на нее с холодным выражением лица, затем прошел мимо нее и приблизился к портрету.

— Начал мой отец, но последние пять лет собирал я.

Лаклан встал перед портретом и с мягкой улыбкой протянул руку. Он протянул руку к руке Диртес на картине.

— Только один. Я не смог найти один твой портрет, когда тебе было 20 лет. Говорят, что 20-летний портрет самый важный. Содержит ли он душу? Хотя ее купил маркиз Бердин, картина так и не приблизилась к его поместью. Куда-то пропала в столице… Что ж, кто бы это ни был, он в руках такого же человека, как я.

Лаклан повернулся и улыбнулся Диртес. При этой улыбке Диртес невольно отступила назад.

Она вспомнила этот взгляд. Когда она впервые встретила его в пустыне, он так же смотрел.

“… нет.”

Это был первый раз? Нет, еще раньше…

Был другой Лаклан, чем сейчас. Маленький, худой, израненный, смотрящий на нее Лаклан. Нет, тогда это было определенно другое имя.

— Кас… Сар…

«Почему я только сейчас вспомнила это? Хотя это мое воспоминание, оно какое-то странное. Это действительно мои воспоминания? Тогда почему я только сейчас вспомнила?»

Воспоминания, которые начали всплывать, быстро стали ясными. Лаклан в ее памяти снова и снова бормотал «Кассар».

— Но это имя…

— … Так ты помнишь.

В его глазах загорелся гнев.

— Так ты мне тогда солгала, что не помнишь меня? С каких пор ты мне врала?! Неужели все было ложью?!

Его рука сжала шею Диртес.

— Кхх!

На мгновение она не могла дышать и задыхалась, но сила его руки осталась прежней. Диртес смотрела на него, пытаясь восстановить дыхание.

Она ничего не могла понять и боялась.

Почему я здесь? Почему Лаклан так зол? Я не могу поверить в страшные вещи, которые он сказал. Лаклан сказал, что Сесиль и я убили людей и сбежали из Индевора с солдатами Бернста?

Последнее воспоминание — темная пустыня. Я не знаю, с кем я шла и куда. А до этого? Я помню визит Сесиль с брошью, которую я просила.

А между этими событиями…

Не помню… Память, которой у меня нет, связана со всей этой ситуацией.

Диртес заметила большую дыру в своей памяти.

Тем временем рука, державшая ее шею, стала сильнее, и Лаклан спросил:

— Ты столько раз ходила в мою комнату, чтобы найти портреты? Или это потому, что было весело смотреть на записи, которые я не хотел трогать?

Голос Лаклана становился все резче. Диртес попыталась стряхнуть руку Лаклана, державшую за шею. Но он не отпускал.

Даже в темноте его голубые глаза горели яростью, ловя каждое мгновение ее жизни.

Диртес была ошеломлена грубыми словами, вылетевшими из его рта. С пустыми воспоминаниями она не могла понять, почему он говорит такое. Лаклан удивленной ей сказал:

— Да, наверное уже знаешь раз видела записи. Я жил тут же, где и ты, 10 лет.

При его словах Диртес посмотрела на цепи, связывающие ее. 10 лет его здесь держали связанным? Это напомнило ей об ужасных записях, которые она видела в тех записях. Ребенок, разлученный с матерью, провел так много времени в этом темном и холодном месте? И никогда не видел солнца?

Диртес содрогнулась, когда подумала, через что пришлось Лаклану пройти.

Она вспомнила свое детство.

Когда я не могла спать из-за страха темноты, люди в особняке зажигали свет по всей моей комнате и читали мне или поблизости делали работу по дому, пока я не засыпала. Тем не менее, я всегда боялась темноты. Даже в дружелюбный ко мне лес не могла войти ночью.

Как одинокий ребенок вынес такую ​​тьму?

Глядя на привязанную к ней цепь, Диртес заметила следы на полу, которые были хорошо видны даже при тусклом свете. Следы от царапания пола чем-то в течение очень долгого времени.

Пять рядов с одной стороны и пять рядов чуть дальше.

— Это…

Глядя на количество отметин, Диртес поняла, как они сделаны. Человеческой рукой.

Диртес подняла голову туда, куда направлялись царапины. Она хотела проверить, где цель отчаянного движения.

Там, куда она посмотрела, была ее фигура, которую она видела некоторое время назад.

Это была картина, изображающая момент, когда она потянулась, чтобы услышать голоса деревьев. Это была та картина, которую ее отец не решался выставить в зал Иландеи до самого конца.

— Ты думала о том, что могло бы быть написано на вырванной странице, которую ты не смогла прочитать?

— …

— Записи про зверя. Про запертого зверя, действующего по инстинктам. Как я делал все, что говорил отец. Как он насильно заставлял меня возбуждаться. Я недоумевал, почему он записывал все так подробно, и понял только когда стал старше, он планировал скрещивать меня с другими животными.

Сказав это, Лаклан коротко рассмеялся.

— Как ты и говорила, я — грязный зверь. Потому что я потратил больше времени, глядя на эту картину и страстно желая, чем ел или спал.

Лаклан посмотрел на Диртес, которая со слезами на глазах, смотрела на следы, которые он оставил. Красные глаза наполнились слезами.

Лаклан не мог понять, почему она теперь так жалела его, тогда как оставила ему письмо, содержащее очень оскорбительные слова, и попыталась убить его в пустыне.

— … Так что перестань притворяться, что заботишься обо мне.

— Лаклан… Я… Я…

Слезы потекли по щекам Диртес, когда она заикалась и пыталась что-то сказать. Увидев ее такой, Лаклан понял, что он все еще питает к ней ложные надежды.

Голова кричала: «Не обманывайся. Это — та женщина, которая лгала с первой встречи с тобой и была полна мыслей уйти от тебя». Однако его тело, привыкшее к ней, привычно подняло руку, чтобы вытереть ее слезы.

Почему я хочу утешить ее, когда вижу, как она плачет, хотя она меня предала?

И это еще не все. Мне хотелось немедленно снять эти наручники и пойти в пристройку, где мы вдвоем проводили время, вымыть ее грязное тело, надеть самую мягкую одежду и накормить лучшей едой. Я хотел оградить ее от любой боли и страданий.

Он был счастлив, когда она смеялась, и грустил, когда она грустила. Все началось с нее.

Лаклан медленно протянул руку и обнял источник всех своих эмоций. Вопреки тому, что он думал, Диртес не отталкивала его, не била и не плевала на него.

— Диртес.

— …

— Завтра Сесиль казнят.

Он почувствовал, как Диртес вздрогнула. Когда Диртес услышала, как Сесиль убила саулчан, она сказала, что этого не может быть, и что они с Сесиль никогда не делали ничего подобного. У нее нет таких воспоминаний. Она сказала, что не помнит, что произошло после визита Дилана и Сесиль.

“Сесиль сказала то же самое.”

Когда Лаклан вспомнил Сесиль, которая неоднократно кричала и плакала, что у нее нет воспоминаний:

— Я пришла с Диланом! А после того, как я поздоровалась с Диртес, я ничего не могу вспомнить! Я, я действительно никого не убивала. Как я могла это сделать!?

Выражение лица Сесиль, когда она сказала это, было отчаявшимся. Если бы не показания выживших, он бы сразу поверил ей. Кроме того, было много странных вещей.

Он задавался вопросом, почему они настаивали, что не могут вспомнить, и почему они решили убить только саулчан.

Однако показания слуг, следы, оставленные на трупах, шрамы, оставленные на Сесиль, письмо, оставленное Диртес, и слова, которые она сказала в пустыне.

Перед лицом изобилия свидетельств сказать “я не помню”, было не чем иным, как грубым и жалким оправданием.

— После Сесиль, наступит твоя очередь. Так что… Если хочешь жить, солги.

— … Что?

— Скажи, что Сесиль и Дилан обманули тебя, и ты просто попалась на их удочку.

— Нет. Ни Сесиль, ни я, мы ничего подобного не делали…

Холодный голос Лаклана задрожал:

— Продолжай лгать, как всегда. Притворись, что ничего не знаешь. И… Скажи, что любишь меня, как в тот день… Пожалуйста.