Система «Спаси-Себя-Сам» для главного злодея (Новелла) - Глава 36

Шэнь Цинцю прищурился:

— Каким бы ни был на деле глава пика Цинцзин хребта Цанцюн, с каких это пор заклинатели других школ руководствуются сплетнями в отношении своих собратьев?

— Будь это обычные сплетни или слухи, безусловно, мы бы не спешили им верить, — невозмутимо отозвался старый глава дворца. — Однако эти слова исходят непосредственно от членов вашей досточтимой школы. — Обведя собравшихся взглядом, он продолжил: — Общеизвестно, что обычно среди адептов устанавливаются доверительные отношения, так что любые толки волей-неволей достигают всех ушей без исключения. То, что горный лорд Шэнь пытается скрыть, как он истязает своих учеников, отнюдь не характеризует его как «человека чести и безупречной моральной чистоты».

Шэнь Цинцю не верил своим ушам.

Истязает учеников?

Что ж, это не так уж далеко от истины. В первые годы жизни Ло Бинхэ на пике Цинцзин Шэнь Цинцю денно и нощно сочинял всё новые способы поиздеваться над учеником, принуждая его к тяжёлому физическому труду и периодически избивая. Эти прискорбные факты достойны отдельной трагической повести. А что до прочих выдающихся адептов, которые подвергались жестокому обращению, а то и вовсе уничтожались Шэнь Цинцю… их было так много, что из них можно было бы собрать целую олимпийскую команду. Вот только творил все эти зверства отнюдь не он, а «натуральный продукт»!

— Вы сами признаёте, что это — не более чем толки, — высокопарно возразил на всё это Юэ Цинъюань, — так зачем повторяете их во всеуслышание? Да, моему шиди не свойственно баловать учеников, однако уверяю вас, что в своей строгости он никогда не переходит границ.

Внезапно раздался тонкий девичий голосок — это Цинь Ваньюэ, не сдержавшись, заступилась за свою зазнобу:

— Если этой жалкой ученице позволено будет высказаться, я бы хотела задать вопрос главе школы Юэ. Как вы полагаете, посылать подростка на бой со старейшиной демонов, облечённым веками боевого опыта, чьё оружие и броня усеяна ядовитыми шипами, нельзя счесть жестоким обращением?

На сей раз Шэнь Цинцю уже не мог изображать барышню, скромно ожидающую, пока её пригласят на танец.

— Об этом я судить не берусь, — ответил он голосом, в который начало закрадываться раздражение, — но полагаю, что едва ли можно винить учителя за то, что он отталкивает ученика в сторону, принимая на себя удар этих самых отравленных шипов. Или у тебя есть возражения и на этот счёт, а, Ло Бинхэ?

При звуках этого имени на многих лицах отразилось изумление, в особенности среди заклинателей с хребта Цанцюн. У некоторых уже зародились определённые подозрения, как, например, у Ци Цинци, и они были потрясены тем, насколько близки к правде оказались. Что до тех, которые, только что явившись в Цзиньлань, нос к носу столкнулись с героем дня… что ж, оставалось порадоваться, что им удивляться уже особо нечему.

Поскольку в прошлом Юэ Цинъюаню нечасто доводилось видеть Ло Бинхэ, в особенности после того, как «обновлённый» Шэнь Цинцю нашёл ученику лучшее применение, чем мальчик для битья, то всё это время он и не думал отождествить этого высокого, самоуверенного молодого человека, стоящего подле главы дворца Хуаньхуа, с безвременно погибшим любимым учеником Шэнь Цинцю. Прежде Юэ Цинъюаню не раз доводилось слышать о том, как старый глава дворца выделяет своего любимого ученика, так что, глядя на них, он попросту принял Ло Бинхэ за Гунъи Сяо. Теперь, осознав всю глубину своей ошибки, он явно был потрясён не меньше прочих.

Сам Ло Бинхэ уставил недвижный взгляд на Шэнь Цинцю над головами собравшихся, что при его росте было нетрудно. Заклинатель склонил голову, прикрыв лицо веером, и внезапно ощутил необоримое желание послать ему улыбку в ответ — но в данной ситуации даже лёгкий изгиб губ сочли бы за провокацию.

Разумеется, было бы наглым враньём заявить, что Шэнь Цинцю вовсе не зол. Он годами не без причин беспокоился за свою несчастную жизнь, так что с появлением Ло Бинхэ не поленился переосмыслить всё произошедшее, благо времени бессонная ночь дала предостаточно. Заслоняя ученика, он руководствовался собственным инстинктом. Быть может, тому вообще не требовалась помощь, но, с какой стороны ни посмотри, больше всех за эти три раунда пострадал сам Шэнь Цинцю. Потому-то, упомянув это происшествие с целью его же опорочить, его словно окатили грязной водой.

— Учитель действительно встал под удар, чтобы защитить меня, — медленно произнёс Ло Бинхэ, — и я этого никогда не забуду.

— А это правда ты? — недоверчиво заметила Ци Цинци. — Шэнь Цинцю, разве ты не уверял, что твой ученик погиб на твоих глазах? — Переведя взгляд на Ло Бинхэ, она продолжила: — Как бы то ни было, раз уж ты жив, тебе следовало вернуться на пик Цинцзин, разве нет? Или ты не ведал, что твой учитель от горя…

Шэнь Цинцю был вынужден сымитировать приступ судорожного кашля, чтобы прервать её речь. У Ци Цинци не оставалось другого выбора, кроме как замолчать, недовольно воззрившись на него.

На самом деле, Шэнь Цинцю хотел отвесить ей поклон за заступничество, но у него было нехорошее предчувствие, что следующими её словами будет: «…словно утратил душу». Он больше никогда в жизни не хотел слышать этой чёртовой фразы! От одной мысли об этом по коже побежали мурашки: если бы Ло Бинхэ это услышал, он бы расхохотался так, что его совершенное лицо треснуло!

— Вот это-то сильнее всего озадачивает всех нас, — не сдавался старый глава дворца. — Зачем хранить в тайне то, что он на самом деле не умер? И почему он не хочет возвращаться, хотя, казалось бы, ничто ему не препятствует?

Шэнь Цинцю порядком достал этот менторский тон.

— Раз он не хочет вернуться, ничего не могу с этим поделать, — отрезал мужчина. — Он свободен приходить, свободен уходить — в общем, делать всё, чего его душа пожелает. Если глава дворца Хуаньхуа хочет ещё что-то добавить, прошу его говорить без обиняков.

— Вам отлично известно всё, о чём я хочу сказать, лорд Шэнь, — улыбнулся старый глава дворца, — и люди с незамутнённым взором меня поймут. Само собой, этих демонов следует предать огню, но если кто-то стоял за этим чудовищным деянием — кто-то, подбрасывающий хвороста в огонь — то он также должен понести наказание. И, сдаётся мне, вы задолжали объяснение пострадавшим горожанам Цзиньланя.

Отлично, теперь он ещё и восстановит против него жаждущих мести горожан. Пережившие подобное несчастье души до сих пор были полны горечи и ужаса, так что только и искали цели, на которую направить накопившийся гнев. Несколько из них тотчас принялись свистеть и улюлюкать.

— Учитель ненавидит зло, — вмешался Ло Бинхэ. — Когда дело доходит до демонов, то он просто не может удержаться от того, чтобы немедленно их уничтожить — лишь это наполняет его душу подлинным ликованием. Как мог он вступить с ними в сговор?

Казалось бы, этими словами он снимал все обвинения с Шэнь Цинцю, и лишь сам заклинатель понял скрытое значение фразы: «…не может удержаться от того, чтобы немедленно их уничтожить — лишь это наполняет его душу подлинным ликованием».

Теперь, когда кота наконец вытащили из мешка, Шэнь Цинцю оставалось лишь напрямую спросить:

— Ло Бинхэ, ты всё ещё ученик пика Цинцзин, или адепт дворца Хуаньхуа?

— После всего случившегося вы вновь готовы признать своего ученика, горный лорд Шэнь? — ухмыльнулся старый глава дворца.

— Я никогда не исключал его из их числа, — возразил Шэнь Цинцю. — И, раз он всё ещё зовёт меня учителем, полагаю, он должен считаться моим учеником.

По правде говоря, он сказал это исключительно чтобы позлить Ло Бинхэ — однако, по-видимому, не преуспел. Глаза бывшего ученика сверкнули, и Шэнь Цинцю показалось, что их прежде замутнённый притворством взгляд прояснился.

Теперь стороны противостояния ясно определились: они выстроились друг против друга, они метали искры, сгущающиеся в плотную атмосферу враждебности — мечи извлечены, луки натянуты. Что же до сеятеля, породившего этот конфликт, то о нём уже никто и не вспоминал.

Внезапно напряжённую тишину прорезал чарующий женский голос:

— Шэнь Цзю?.. Ты ведь Шэнь Цзю?

(Шэнь Цзю — фамилия Шэнь 沈 (shěn) переводится как «тонуть, идти ко дну, погружаться» или «сильный, глубокий», или же «исчезать, скрываться». Имя Цзю 九 (jiŭ) переводится как «девять»).

Как только он услышал это имя, вечно невозмутимое лицо Шэнь Цин Цю позорно раскололось, словно Великий Африканский разлом.

«Да пошло оно всё! Похоже, сегодня небеса решили добить меня окончательно!»

Он труп. Эта женщина… Это же Цю Хайтан!

( В целом имя Цю Хайтан означает бегонию (если точнее, бегонию Эванса). Цю 秋 (Qiū) переводится как «осенняя пора, жатва». Имя Хайтан 海棠 (Hăitáng) переводится как «яблоня замечательная». Кстати говоря, фамилия Цю 秋 (Qiū) пишется так же, как в имени «Цинцю»).

В оригинальном романе её появление знаменовало собой одно: окончательную потерю достоинства Шэнь Цинцю.

Хотя Цю Хайтан уже миновала весну своей юности, её кожа белизной и нежностью напоминала лепестки магнолии, которую искусная рука изрядно приукрасила макияжем. Тонкая талия, пышная грудь — воистину её внешность нельзя было назвать заурядной. И именно это предопределяло, что ей суждено войти в гарем Ло Бинхэ.

Вот только до этого она уже успела закрутить с Шэнь Цинцю.

В общем, предшественника Шэнь Юаня оставалось лишь поздравить с выдающимся достижением: он умудрился впутаться в сложные и противоречивые отношения аж с двумя будущими жёнами главного героя! Воистину, этот Шэнь Цинцю был что-то с чем-то!

На все гаремные романы, прочитанные Шэнь Юанем, ему не доводилось встретить столь же бедового персонажа! И, если подумать, разве не из-за этого он сам, наряду со своими единомышленниками, наперебой флэймил: «Кто-нибудь, отчекрыжьте ему уже мужское достоинство, а то я брошу это читать!»

Пока Шэнь Цинцю безостановочно матерился про себя, понятия не имея, как выпутаться из этой пикантной ситуации, Цю Хайтан обнажила собственный меч с видом: «Если до этого дойдёт, я сперва убью его, а потом — себя!» — и громогласно вопросила:

— Я задала тебе вопрос! Отчего ты не осмеливаешься даже взглянуть в мою сторону?

«Да как бы я осмелился взглянуть на тебя, шицзе — ты ж пришла по мою душу!»

— Хотя чему тут удивляться, — голос Цю Хайтан был полон горечи, — ведь я так долго тебя искала, а ты ни разу не дал о себе знать! Выходит… выходит, ты забыл меня потому, что наконец-то достиг высокого положения, о котором мечтал — ты ж теперь недосягаемый лорд горы Цинцзин! Ха-ха, прими мои поздравления!

Шэнь Цинцю и вправду не знал, куда девать глаза. Наконец он решил глядеть прямо перед собой, старательно сохраняя на лице отстраненное выражение.

По толпе поползли шепотки.

— Цинцю, эта молодая госпожа и ты… вы действительно давние знакомцы? — в свою очередь прошептал Юэ Цинъюань.

С трудом сдерживаемые слёзы залили долины сердца Шэнь Цинцю. Ох, шисюн… лучше не спрашивай!

Каким-то образом расслышав эти слова, Цю Хайтан раздосадованно бросила:

— «Давние знакомцы»? Вот уж не только знакомцы, уверяю я вас! Мы с этим ханжой с детства любили друг друга! Я — его жена!

(Жена 妻 (qī) – хоть суть отношений Шэнь Цинцю с Цю Хайтан довольно сложна, здесь она именует себя его женой).

При этих словах брови Ло Бинхэ судорожно дёрнулись.

«О, нет… Эй, постыдись, перед будущим-то мужем! Приди в себя, женщина!»

Оказавшийся рядом Шан Цинхуа растерянно воскликнул:

— Э? Правда, что ли? А почему шисюн Шэнь никогда о вас не упоминал?

Приподняв краешек губ, Шэнь Цинцю наградил его фальшивой улыбкой, мысленно взмолившись: «Быть может, хоть ты не будешь подливать масло в мой костёр?»

Разве не этот любитель дешёвой мелодрамы расписал его гнусным злодеем? И у него ещё хватает наглости наслаждаться инсценированным им шоу!

А все эти зеваки — разве они не заклинатели? Почему же они столь беззаветно упиваются грязными сплетнями? Эй, вы все, шли бы вы отсюда… по своим заклинательским делам! Вам совсем заняться нечем?

Цю Хайтан горько усмехнулась:

— Этот господин — просто животное в человеческом обличье, мерзавец, пустивший всем пыль в глаза. На его месте я бы тоже не осмелилась поднять голос перед честными людьми.

Великий мастер Учэнь успел хорошо узнать всех трёх заклинателей с Цанцюн, в том числе и заботившегося о нём Шэнь Цинцю, к которому проникся тёплыми чувствами. На протяжении противостояния заклинателей с хребта Цанцюн и дворца Хуаньхуа у него не было шанса вмешаться, но теперь он наконец взял слово:

— А-ми-то-фо, позволю себе заметить, что, о чём бы ни говорила эта милостивая госпожа, ей следует изъясняться прямо. Голословные наговоры не внушают доверия.

В сердце Шэнь Цинцю вновь вскипели слёзы.

«О, великий мастер, я знаю, что вы пытаетесь мне помочь, но уж лучше бы вы об этом не просили… Это поистине тот самый случай, о котором говорят: «Боится не постыдного деяния, а демона, что постучит в ворота»!»

(Боится не постыдного деяния, а демона, что постучит в ворота — это перефразированная поговорка — «Не делающий зла не боится призрака, что постучит в ворота», здесь имеется в виду, что человек боится не угрызений совести, а возмездия за совершённое).

В этот момент Цю Хайтан поистине сделалась центром всеобщего внимания. Она раскраснелась, чувствуя скрестившиеся на ней взгляды, и, выпятив грудь, во всеуслышание заявила:

— Если в моих словах есть хоть слово лжи, я, Цю Хайтан, прошу пронзить меня десятью тысячами отравленных демоническим ядом стрел! — Уставив указующий перст на Шэнь Цинцю, она заявила с горящими ненавистью глазами: — Вот этот человек, нынче занимающий пост лорда пика Цинцзин хребта Цанцюн, обладатель прославленного меча Сюя — никто не знает, что за низкой тварью он был прежде!

Эти бранные речи заставили Ци Цинци нахмуриться.

— Следи за словами! — сурово велела она.

В настоящий момент Цю Хайтан сама занимала пост мастера в одной из мелких школ. Подобный упрёк со стороны главы крупной и могущественной школы Цанцюн малость её осадил, но старый глава дворца тотчас поддержал её:

— Госпожа Ци, нет нужды в подобной резкости. Почему бы не дать этой молодой госпоже высказаться? Ведь, как известно, нельзя заткнуть рот всем.

Бросив на него благодарный взгляд, Цю Хайтан стиснула зубы. Шэнь Цинцю заметил, что ярость в её глазах маскирует умело скрытый страх, промелькнувший лишь на мгновение. Она вновь возвысила голос:

— В двенадцать лет он был лишь жалким рабом, которого моя семья приобрела у иностранного торговца. Поскольку он был девятым по счёту, его назвали Цзю — малыш Цзю. Видя, что он подвергался жестокому обращению, мои родители прониклись к нему состраданием, взяли его в дом, научили языку и чтению, обеспечивали его едой и одеждой так, что он ни в чём не нуждался. Мой брат также относился к нему как к члену семьи. Когда Шэнь Цзю исполнилось пятнадцать, мои родители скончались и главой семьи стал старший брат. Он освободил Шэнь Цзю и побратался с ним. Что до меня, то, воспитываясь бок о бок с ним, я поддалась его обаянию… по правде говоря, мы зашли довольно далеко… казалось, мы были созданы друг для друга… и в результате, был заключён брачный союз.

Стоявший тут же Шэнь Цинцю был вынужден выслушивать свою «подлинную» историю наряду с тысячами посторонних людей. Казалось, невысказанные слова в его сердце сжались в болезненный ком, освобождая место для скорбной тишины.

В глазах женщины заискрились слёзы:

— Когда старшему брату исполнилось девятнадцать, в наш город прибыл бродячий заклинатель и поселился неподалёку, чтобы совершенствовать тело и дух. У городских врат он установил платформу, где дети, а также юноши и девушки до восемнадцати лет могли опробовать свою духовную силу. Он желал найти выдающийся талант, чтобы взять его в ученики. Заклинатель в совершенстве владел многими техниками бессмертных, так что все жители города только и делали, что рассыпались в похвалах. Когда Цзю взошёл на платформу, его уровень духовной ци оказался настолько высок, что заклинатель выбрал его. Преисполнившись восторга, он бросился домой и сообщил, что хочет нас покинуть. Само собой, старший брат ему не позволил: в его глазах жизнь заклинателя была полна превратностей и лишена стабильности. К тому же, он ведь заключил союз со мной, так о каком уходе могла идти речь? Тогда они с братом сильно повздорили, и с этого дня Цзю сделался угрюмым и раздражительным. Мы думали, что у него это пройдёт, и просто ожидали, когда он смирится с положением дел.

Резко переменившись в лице, она продолжила:

— Кто же знал, что вместо этого он явит свою звериную натуру? Взбеленившись, он убил моего брата и нескольких слуг и под покровом ночи бежал вслед за этим самым заклинателем! Я же была всего лишь беспомощной девочкой, понятия не имеющей, что делать дальше. Моя семья погибла, очаг разорён — что же мне оставалось? Я принялась за поиски виновника своих бед, но годами не могла выйти на его след. Заклинатель, взявший его под своё попечение, вскоре погиб жестокой смертью, и с ним след прервался… до этого дня, когда я по случайности попала в Цзиньлань. Если бы не это счастливое совпадение, боюсь, за всю свою жизнь мне бы так и не удалось отыскать этого злодея, который кусает кормящую руку и вонзает кинжал в спину благодетелей. Разве я могла подумать, что за это время он достигнет столь высокого положения — лорда величайшей школы Поднебесья! С тех пор он сильно переменился, но это лицо… даже обратись оно в пепел, я бы ни с чем его не спутала! И я не побоюсь назвать заклинателя, сподвигшего его на преступление — как выяснилось, он сам собственными руками забрал неисчислимое множество жизней. Его имя — У Яньцзы!

У Яньцзы и впрямь пользовался определённой известностью в преступных кругах. Весть о том, что один из двенадцати горных лордов был его учеником, привела толпу в полный ужас. Однако их потрясённые возгласы, вместо того, чтобы добить Шэнь Цинцю, помогли ему вернуть самообладание.

Рассказ Цю Хайтан вызвал у него недюжинные сомнения: при всём драматизме он не избежал противоречий. Не то чтобы Шэнь Цинцю был предубеждён против своего предшественника, но оригинальное произведение с таким жаром доказывало, насколько неприятной личностью был лорд пика Цинцзин, живописуя его гнусную жестокую натуру, мелочность, завистливость, враждебность, неспособность платить добром за добро, высокомерие и тщеславие, что непросто было поверить, будто подобный человек, пусть и в юные годы, мог вызвать столь искреннюю любовь людей, не связанных с ним кровными узами.

Однако остальные, похоже, не уловили этого несоответствия.

На самом деле, Шэнь Цинцю более всего беспокоила именно эта часть сюжета, но не сказать, чтобы ужас переполнял его сердце: не так-то просто было найти доказательства этой поросшей мхом истории. Поскольку обвинение строилось исключительно на словах Цю Хайтан, ему не составило бы особого труда убедить её, что она попросту приняла его за другого человека — достаточно лишь стоять на своём и ни в чём не сознаваться. В итоге у многих всё же останутся подозрения, но столь бледное пятно на репутации он как-нибудь переживёт.

Итак, ему попросту не оставили выбора. В душе он искренне сочувствовал Цю Хайтан, однако не отвечать же за совершённые оригинальным Шэнь Цинцю преступления, чтобы удовлетворить её жажду мести! Он определённо не желал нести этот чёрный горшок! (идиома, обозначающая «несмытая обида; клевета, ложные обвинения»). Уж лучше он загладит вину своего предшественника перед Цю Хайтан каким-нибудь иным способом. Он ведь не убивал Лю Цингэ, не покушался на честь Нин Инъин… Как бы то ни было, Шэнь Цинцю не мог позволить своей «прочной, словно дом в тысячу чи (единица длины, равная около 32,5 см.) высотой» репутации обрушиться в одночасье, завалив свою защиту настолько, что даже былые сторонники захотят его крови.

И всё же нынешняя ситуация в корне отличалась от той, что он себе представлял.

А всё потому, что эти мелкие пятнышки абсурдных, бездоказательных обвинений сбились вместе, грозя обратиться в здоровенную кляксу: перво-наперво, сеятели; затем — инсинуации старого главы дворца, и как венец всему — обвинения Цю Хайтан, свидетельствующие о его порочности и двуличности. Негодяй, соблазнивший и бросивший деву, погубив её семью, предатель, спутавшийся с демонами, ученик известного преступника… Последнее стало завершающим стежком этого замысловатого узора (словосочетание, означающее «добавлять новые узоры на парчу», в переносном смысле — «наводить лоск»).

И подумать только, до чего удачное стечение обстоятельств: все обвинители каким-то чудом собрались в одном месте, подтверждая слова друг друга — в результате это уже не кажется простым совпадением.

— Глава школы Юэ, — изрёк старый глава дворца, — вы не находите, что при разборе подобных дел нельзя допускать, чтобы личные привязанности повлияли на результаты расследования? Я полагаю, что в ваших же интересах способствовать тому, чтобы не остаться в памяти людей как глава школы, при котором на репутацию хребта Цанцюн легли несмываемые пятна… Воистину, подобный исход был бы прискорбным для всех собравшихся!

(Старый глава дворца).

— Что имеет в виду глава дворца? — ровным голосом вопросил Юэ Цинъюань.

— Я считаю, что в сложившейся ситуации самым лучшим решением для Шэнь Цинцю было бы покинуть свою школу и на время расположиться во дворце Хуаньхуа — пока мы не установим истину. Как вы на это смотрите?

Всем было ясно как день подлинное значение этого «расположиться».

Под пышной резиденцией дворца Хуаньхуа находилась подземная Водная тюрьма. Её расположение в дополнение к прославленному лабиринту дворца делало её надежнейшим местом заточения для бессмертных. Несмотря на то, что бегство из этого узилища и так представлялось невозможным, заключённых стерегла многочисленная стража, а оснащению камер пыток позавидовал бы самый жестокий тиран. Как правило, заточению в Водной тюрьме подвергались наиболее гнусные злодеи из числа заклинателей, запятнавшие руки кровью невинных или преступившие иные непреложные законы.

Проще говоря, подземные чертоги дворца Хуаньхуа были для заклинателей тем же, что тюрьма — для обычных людей. Помимо преступников, туда также на время расследования помещались заклинатели, подозреваемые в том, что представляют собой опасность для Царства людей. После судебного разбирательства, в котором участвуют представители всех четырёх главных школ, они принимают назначенное наказание.

— Вы всё сказали? — оскалился Лю Цингэ.

После того, как ему в течение всего этого времени приходилось смирять свой бешеный темперамент, молча внимая этому потоку чуши, его сердце едва не полыхало огнём. Он выхватил из-за спины Чэнлуань, изготовившись к битве. Стоявшие напротив него адепты Хуаньхуа также обнажили мечи, устремив на него сверкающие лезвия и пылающие яростью взоры.

— Шиди Лю, опусти оружие, — велел ему Юэ Цинъюань.

Хоть подобное повеление было не по сердцу Лю Цингэ, ему не оставалось ничего другого, как подчиниться единственному человеку, который имел на него безоговорочное влияние, так что он нехотя выпустил меч из рук.

Удовлетворенно кивнув, Юэ Цинъюань продолжил:

— Подобное обвинение нельзя основывать лишь на словах.

Внезапно висящий на его поясе длинный меч с чёрной, словно тушь, рукоятью, дёрнулся, являя всеобщим взорам цунь (3,25 см.) сверкающего белизной лезвия.

В то же мгновение над всей площадью нависла невидимая гигантская сеть, по которой безостановочно курсировала духовная энергия.

При этом меч испустил пронзительный звук, от которого адепты помоложе машинально закрыли уши, чувствуя, как неудержимо ускоряется их сердцебиение.

Это был меч Сюаньсу!

(Сюаньсу 玄肃剑 (Xuánsù jiàn) — Сюань 玄(Xuán) в пер. с кит. — «чёрный (цвет зимы, стужи)», Су 肃(Sù) — «строгий, суровый, морально чистый, почитаемый», а также «съежиться от холода, озябнуть»).

Внезапная атака произвела ошеломляющее впечатление на членов всех школ.

Выходит, Юэ Цинъюань велел Лю Цингэ отступить, лишь чтобы устроить заварушку собственными руками? Неужто мир перевернулся?

Насколько было известно Шэнь Цинцю, с тех пор, как Юэ Цинъюань занял пост самого высокого из горных лордов Цанцюн, он обнажал меч лишь дважды: впервые — на церемонии вступления в должность, а второй раз — в битве с потомком священного демона — отцом Ло Бинхэ.

Лезвие показалось лишь на один цунь, но все внезапно осознали одну вещь. Для того, чтобы восседать на месте главы пика Цюндин, требуется нечто большее, чем приятный характер и невозмутимый нрав!

— Устанавливайте барьер! — провозгласил старый глава дворца.

Неужели война? На сей раз демоны даже не успели толком выступить на сцену, как люди уже передрались. Шэнь Цинцю охватило болезненное осознание неправильности происходящего. Выхватив меч из ножен, он швырнул его так, что Сюя вонзился в землю у ног старого главы дворца Хуаньхуа.

Бросить меч врагу было равносильно сдаче — тем самым он признавал законность своего заточения. Старый глава дворца незамедлительно подхватил меч и велел заклинателям своей школы отступить.

— Шиди! — тихо произнёс Юэ Цинъюань.

— Шисюн, не говори ничего, — отозвался Шэнь Цинцю. — Пусть правда говорит сама за себя. Цинцю желает подчиниться приговору.

Этот глава дворца страдал слабостью многих стариков — прицепившись к чему-то, им непросто отступиться. В сочетании с оговором сеятеля и обвинениями Цю Хайтан, его призыв к заточению Шэнь Цинцю обретал характер неизбежности. Как он ни пытался этого избежать, против всех надежд его путь вновь свернул на кривую дорожку оригинального сюжета. Всё, что было в его силах — это помешать двум крупнейшим школам потерять лицо.

— Дальнейшее обсуждение не имеет смысла, — продолжал настаивать на своём Шэнь Цинцю. — Я сдаюсь добровольно.

Он не стал оборачиваться, чтобы не видеть выражения лица Юэ Цинъюаня, а вместо этого бросил мимолётный взгляд на Ло Бинхэ.

На этом холодном лице не отражалось ни ликования, ни печали. Он по-прежнему стоял недвижно, словно статуя, в противоположность прочим заклинателям, согнувшимся в три погибели от вопля Сюаньсу.

После мучительно длинной паузы Юэ Цинъюань наконец зачехлил свой меч — невидимая сеть тотчас исчезла.

Повернувшись к нему, Шэнь Цинцю отвесил глубокий поклон. Своими словами и действиями он доставил шисюну немало огорчений — вот об этом он сожалел по-настоящему.

Цю Хайтан всё ещё всхлипывала. Проходя мимо, Цинь Ваньюэ задержалась, чтобы утешить её:

— Молодая госпожа Цю, как бы не повернулось дело, три школы позаботятся, чтобы вы получили воздаяние за свои потери. — Она намеренно выпустила из числа этих школ хребет Цанцюн, тем самым как нельзя яснее заявляя о своей позиции. Цю Хайтан явно была тронута, в глазах вновь заискрились слёзы, когда она подняла голову, чтобы поблагодарить девушку — при этом упал на стоявшего рядом Ло Бинхэ, и она поневоле зарделась.

Шэнь Цинцю мысленно закатил глаза. Его только что поимели при всём честном народе, так почему же он вовсе не чувствует себя несчастным?

Гунъи Сяо подошёл к нему в сопровождении нескольких адептов дворца Хуаньхуа, и в руках у него была до боли знакомая штуковина. Привет тебе, о вервие бессмертных («верёвка бессмертных»); и хотелось бы добавить — и прощай, да никак.

— Старейшина Шэнь, прошу меня простить, — извиняющимся тоном начал Гунъи Сяо. — Этот адепт будет обращаться с вами с должным почтением. Пока судилище не установит истину, я не допущу, чтобы старейшина испытал хотя бы малейшее неудобство.

— Благодарю за заботу, — кивнул Шэнь Цинцю.

Про себя же он подумал: «Какой мне прок от того, что ты один будешь обращаться со мной почтительно? Ты только взгляни на выражения лиц своих спутников — да любой из них готов сожрать меня живьём. В конце концов, во время собрания Союза бессмертных именно ваша школа претерпел наиболее тяжелые потери, так что вполне объяснимо, что они хотят на ком-нибудь отыграться».

Чувствуя, как тело стягивает вервие бессмертных, Шэнь Цинцю окончательно пал духом. Прежде ему доводилось испытывать остановку потока духовной энергии лишь во время приступов интоксикации неисцелимым ядом, да и то это скорее походило на задержку в соединении, которое тотчас налаживается при перезагрузке модема. Теперь же вервие бессмертных словно вовсе отсекло его духовную ци, превратив его в обычного человека.

Тем временем старый глава дворца как ни в чём не бывало предложил:

— Что вы думаете насчёт того, чтобы устроить судебное разбирательство через месяц?

— Пять дней, — буркнул Лю Цингэ.

Чем дольше пробудет в Водной тюрьме Шэнь Цинцю, тем больше страданий ему предстоит вкусить — сознавая это, Лю Цингэ намеревался сократить время до разбирательства до минимума. Само собой, старый глава дворца не согласился:

— Боюсь, что при подобной спешке многое будет выпущено из вида.

Переговоры всегда были специальностью храма Чжаохуа, так что настоятель тут же предложил компромиссный вариант:

— Как насчёт десяти дней?

— Не больше семи, — отрезал Юэ Цинъюань. — Дальнейшее промедление немыслимо.

Со стороны это больше всего походило на сбивание цены на овощном рынке. Однако у Шэнь Цинцю были собственные соображения на этот счёт, которые он поспешил высказать:

— Нет нужды в дальнейших пререканиях, прошу, следуйте воле главы дворца. Пусть будет месяц.

За месяц цветы росы луны и солнца успеют подрасти ещё немного. Скосив глаза на Шан Цинхуа, Шэнь Цинцю выразительно шевельнул бровями. Собрат по несчастью тотчас отозвался, украдкой соединив пальцы в жесте: «Не волнуйся, у меня всё схвачено!»

Вот только… сумеет ли он дожить до дня суда во дворце Хуаньхуа, где балом правит Ло Бинхэ?