Система «Спаси-Себя-Сам» для главного злодея (Новелла) - Глава 73

…Какого хрена!!!

Причиной подобной реакции стал отнюдь не человек за дверью, а то, что его лицо было напрочь стёрто — глазам Шэнь Цинцю предстала словно бы мозаика пикселей, с первого взгляда показавшаяся обгоревшей маской.

Хоть Мэнмо с самого начала предупреждал его, что такое возможно, узрев это воочию, Шэнь Цинцю еле удержался от того, чтобы харкнуть кровью.

Старейшина Мэнмо, неужто нельзя было как-нибудь это подправить? Мне ведь по-настоящему важно было увидеть это лицо!

И в тот самый момент, когда Шэнь Цинцю хотел было пройти сквозь дверь, чтобы проверить, не превратится ли эта жуткая мозаика в нормальное лицо, он провалился в очередной разрыв между фрагментами воспоминаний.

На сей раз его глазам предстала библиотека.

Молодой господин Цю писал за столом, Шэнь Цзю стоял рядом, растирая чернила.

Он по-прежнему сохранял худощавое и изящное телосложение, однако сильно вытянулся — пожалуй, на фоне своих сверстников он выглядел тощим, будто шест. Несмотря на юные года, он источал лишь ауру спокойствия и серьезности.

Видя, что лист близится к завершению, Шэнь Цзю решился заговорить, склонив голову и почтительно опустив взор долу:

— Молодой господин, у меня к вам одно дело…

Тот даже не поднял глаз от стола:

— Ты о том бродячем мошеннике?

— Старейшина У Яньцзы — не мошенник! — возразил Шэнь Цзю.

(Старейшина У Яньцзы 无厌子前辈 (Wú Yànzi qiánbèi). 前辈 (qiánbèi) цяньбэй – в букв. пер. с кит. «старшее поколение». Фамилия 无 (Wú) У – распространённое отрицание, часто употребляется, например, в именах буддийских монахов (в т. ч. великих мастеров Учэня и Увана). Также это слово соответствует глаголу «считать несуществующим», то фамилию можно интерпретировать как «Никто». 厌子(Yànzi) Яньцзы в пер. с кит. значит «пресыщенный сын», а в сочетании с фамилией значит «ненасытное отродье».)

Молодой господин Цю, нахмурившись, отложил кисть.

— Просто веди себя как подобает почтительному зятю, хорошо обращайся с моей младшей сестрой и живи себе тихой достойной жизнью — чего тебе еще надобно? Откуда только берутся эти нелепые фантазии!

Помолчав, Шэнь Цзю неожиданно заскрежетал зубами:

— «…Живи тихой жизнью, живи тихой жизнью»… А если мне нужна вовсе не такая жизнь?

Тут-то молодой господин Цю наконец поднял глаза, чтобы удостоить его взглядом. После этого он неожиданно выбросил ногу, ударив его под колени.

Шэнь Цзю ничком хлопнулся на пол. Глядя на это, Шэнь Цинцю невольно потер собственные нетронутые лодыжки. Неужто эти двое все эти годы так вот «ладили»…

— Сколько тебя ни учи, — усмехнулся молодой господин Цю, поднимаясь с места, — а ты даже уловок шарлатана распознать не в состоянии.

Подняв измазанное в крови и грязи лицо, Шэнь Цзю усмехнулся:

— Это никакие не уловки, а техники самосовершенствования бессмертных — простому смертному, как вы, только и остается утешать себя, именуя это мошенничеством!

Присев на корточки, молодой господин Цю запустил пятерню в его волосы и пропел в ухо:

— Техники самосовершенствования бессмертных, говоришь? И что же, такая дешёвка, как ты, взаправду надеется подняться до подобных высот?

Шэнь Цзю попытался было отстраниться, но молодой господин Цю похлопал его по лбу, издевательски улыбаясь:

— Тебя человеком-то можно назвать с натяжкой, куда уж тебе до бессмертного!

Шэнь Цзю молчал, не шевелясь. Решив, что он сломил его сопротивление, молодой господин Цю ослабил захват.

— Что плохого в том, чтобы прожить обычную добропорядочную жизнь, выполняя свой долг? — вновь посерьёзнев, изрек он. — Тебе ведь уже сравнялось пятнадцать — пора бы тебе остепениться. Ты уже давно упустил свой шанс пойти тропой бессмертных — чего же ты хочешь добиться? Свяжешься с этим мошенником — а он, может, еще и не захочет принять тебя!

Шэнь Цинцю ясно, как никогда, понимал, что этими словами молодой господин Цю только что подписал себе смертный приговор. Всем, что по-настоящему волновало оригинального Шэнь Цинцю в этой жизни, были его успехи на стезе совершенствования духа и тела, и единственное, чего он не мог вынести — это чтобы кто-либо превосходил на этом пути — иначе с чего бы ему преисполниться безумной ненависти к несчастному Ло Бинхэ; а этот мужик вот так бросает ему в лицо, что у него нет никаких шансов!

Внезапно Шэнь Цзю выбросил руку, схватив со стола камень для растирания туши, и запустил его в молодого господина Цю. Шэнь Цинцю, которому почудилось, будто камень летит прямиком в него, невольно отклонился.

Разумеется, это метательное орудие не поразило ни его, ни молодого господина Цю, однако оставило картинную дугу чернильных брызг на его драгоценных расшитых одеяниях. Переменившись в лице, он заорал:

— Твоё счастье, что ты нравишься Тан-эр — кому еще выпадет подобная удача? Да если бы не моя семья, ты бы нынче побирался на улицах, зарабатывая себе на жизнь подённым трудом! Чего тебе ещё надо, когда здесь ты не знаешь нужды ни в еде, ни в одежде — тебя даже чтению и письму обучили! И такова твоя благодарность?

Залепив Шэнь Цзю затрещину, он вновь повалил его на пол.

— Неблагодарный щенок!

Казалось, Шэнь Цзю и сам обезумел от гнева, позабыв об осторожности:

— Я — человек! Как могу я быть благодарен такой скотине, как ты?

Вот уж воистину мужество, достойное лучшего применения!

Схватив его за горло, молодой господин Цю пришпилил его к стене:

— Я-то думал, что ты наконец взялся за ум, но, выходит, что из грязи и впрямь стены не слепишь (китайская идиома, обозначающая никчемного, бесполезного человека)!

На белой стене висел меч — когда Шэнь Цзю врезался в него спиной, он свалился наземь. Стоило молодому господину Цю ослабить захват, как юноша, осев на пол, схватился за рукоять меча и, повинуясь отчаянному импульсу, сжал меч обеими руками, направив острие на раскрасневшегося от гнева молодого мастера Цю.

Всё еще не веря, что его подчинённый способен на столь решительный поступок, мужчина насмешливо бросил:

— Ишь как раздухарился — чай, даже кости зудят (китайская идиома, означающая «раздражён до предела»)?

С этими словами он вновь сделал шаг к Шэнь Цзю — видно было, что в том от страха едва душа держалась.

— Не подходи! — выкрикнул он.

— Никчёмное отродье! — не унимался господин Цю. — Ты…

Больше он ничего не успел сказать.

Медленно опустив голову, он уставился на торчащий из живота меч.

На лице молодого господина Цю все еще было написано изумление, смешанное с недоверием, когда Шэнь Цзю одним движением выдернул меч.

Охваченный противоречивыми чувствами Шэнь Цинцю, словно заворожённый, наблюдал за этим кровопролитием.

Вашу, вашу, вашу мать, убийство в прямом эфире!

За считанные секунды, не успели персонажи его воспоминаний обменяться и парой фраз, как началась та самая резня!

Шэнь Цзю словно в трансе глядел на дело собственных рук. Прикрывая рану рукой, молодой господин Цю выхватил у него меч и, ударом ноги повалив юношу на пол, заорал:

— Эй, кто-нибудь, сюда!

Шэнь Цзю, не теряя времени, обхватил его за шею. Пока молодой господин Цю пытался высвободиться, в комнату вбежало несколько старых слуг семьи Цю. Завидя залитый кровью кабинет, они завопили дурными голосами. Охваченный паникой Шэнь Цзю сделал какой-то жест, и, вырвавшись из рук молодого господина Цю, меч пронзил грудь слуг, одного за другим.

Обернувшись, он узрел молодого господина Цю — тот, шатаясь, приближался к нему, собираясь вцепиться ему в волосы окровавленными руками. Шэнь Цзю ударил вновь, на сей раз пробив лёгкое.

Снова и снова, в полную силу — Шэнь Цзю вонзил в него меч не менее полусотни раз, и с каждым ударом его лицо делалось всё свирепее. Он не успокоился, пока не превратил лежащее перед ним бездыханное тело в кровавое месиво — и лишь тогда остановился, задыхаясь.

Должно быть, это было первое убийство Шэнь Цзю — и определенно первое, совершённое с помощью духовной энергии.

Наблюдавший за ним Шэнь Цинцю застыл в немом ужасе.

Первый раз — и с какой жестокостью!

Некоторое время Шэнь Цзю в остолбенении созерцал полную трупов комнату, затем словно бы очнулся, швырнув меч оземь. Меряя библиотеку шагами, он вновь и вновь обтирал ладони об одежду, словно лишившись разума от содеянного. Однако он весьма быстро пришел в себя — подобному самообладанию и впрямь можно было позавидовать.

Остановившись, Шэнь Цзю собрал пальцы в печать для пробы — обагрённый кровью меч медленно поднялся с пола.

( Собрал пальцы в печать 勾手 (gōushǒu) – в пер. с кит. «рука-крюк» — форма кисти, при которой пальцы собраны в щепоть, а кисть согнута к внутренней стороне предплечья.)

Казалось, вид парящего в воздухе меча преисполнил юношу невиданным воодушевлением.

Твёрдой рукой ухватив клинок за рукоять, Шэнь Цзю взмахнул им и двинулся прочь из кабинета, сжимая орудие убийства. Шэнь Цинцю какое-то время недвижно глядел ему вслед, пока Система не уведомила его:

[Напоминание: пожалуйста, сосредоточьтесь на заполнении пробелов в основной линии сюжета. Рекомендуемая дистанция для гарантии успешного завершения миссии — не более 10 метров!]

Итак, если он не последует за своим кровожадным предшественником, то Система вновь начнет драть с него баллы? При мысли о том, чем это заканчивается, Шэнь Цинцю поспешил следом за юношей, не рискуя отстать ни на шаг. Едва повернув за угол, Шэнь Цзю натолкнулся на пару дородных слуг. Изящное движение кисти — и вспышка холодного света раскроила жирные шеи, выпустив на волю фонтаны крови.

Теперь Шэнь Цзю убивал всех встречных, не моргнув глазом, и с каждой новой отнятой жизнью лишь сильнее распалялся — зародившаяся в уголке губ улыбка всё сильнее походила на звериный оскал. Его путь сопровождали неумолчные крики ужаса — а следы усеивало не менее десятка обезглавленных трупов. Однако предпочтения в выборе жертв были очевидны: он убивал лишь мужчин — видимо, только они навлекли на себя его ненависть — не обращая внимания на прячущихся в кухне и по углам перепуганных служанок: похоже, его нимало не беспокоила возможность оставить свидетелей своего преступления.

Без того доведенного этой сценой до содрогания Шэнь Цинцю заставил передёрнуться внезапный вопль ужаса из-за спины.

В конце коридора стояла Цю Хайтан, смотря на них остановившимся взглядом. И было от чего: с ног до головы покрытый кровью Шэнь Цзю, выдергивающий меч из горла очередной жертвы, был неотличим от лютого призрака.

Красивое чистое лицо Цю Хайтан исказила судорога, глаза закатились, и она рухнула прямиком в лужу крови.

По всему видно, что обморок — излюбленная реакция этой женщины на любые потрясения.

При виде Цю Хайтан Шэнь Цзю, казалось, пришел в чувство — опустив руку с мечом, он, поколебавшись какое-то время, двинулся в сторону кухни.

Вскоре занялся пожар, и чёрные тучи над поместьем Цю окрасились багровыми сполохами Преисподней.

Вытащив из дома бесчувственное тело Цю Хайтан, Шэнь Цзю как раз укладывал его под кустом, когда за его спиной беззвучно возникла темная фигура. Юноша тотчас крутанулся на месте, вскинув руку с мечом, а в глазах вновь сверкнула жажда убийства — но тотчас потухла, как только он узнал подошедшего.

— Старейшина, — бросил Шэнь Цзю, испуская вздох облегчения.

Стало быть, это — тот самый У Яньцзы, который, смутив ум юноши своими заклинательскими трюками, сподвиг его на бунт.

— Почему убил не всех? — тотчас потребовал он.

Шэнь Цзю помолчал некоторое время, прежде чем ответить:

— Те, кого я хотел убить, мертвы.

— На самом деле, твой брат был не так уж и неправ: хоть ты и обладаешь выдающимися задатками, ты упустил время для их развития. К тому же, твои кости повреждены длительными пытками. Быть может, тебя и удастся чему-то обучить, но вершин мастерства тебе уже не достичь. Будь ты хотя бы на пару лет моложе — был бы совсем другой разговор.

Раз этот человек знал, что именно сказал Шэнь Цзю молодой господин Цю, выходит, он видел всю драму от начала до конца, и все же предпочел не вмешиваться, оставаясь безмолвным наблюдателем сродни Шэнь Цинцю. Похоже, этот «старейшина» и впрямь был тот еще фрукт — последовав за ним, Шэнь Цзю избрал отнюдь не гордый путь благородного мужа.

При этом сам Шэнь Цинцю мог запросто указать на несколько противоречий в словах У Яньцзы: даже начав с запозданием, человек мог сформировать золотое ядро за десяток лет с небольшим, если он достаточно талантлив — а что до этого тела, то о задатках своего предшественника он знал отнюдь не понаслышке — потому-то даже столь равнодушный к вопросам карьеры и достижений человек, как он сам, не мог не возмутиться подобным принижением возможностей Шэнь Цзю. Теперь-то он наконец понял, откуда взялось неуемное стремление оригинального Шэнь Цинцю непременно быть первым во всём, и почему он, несмотря на все свои достижения, продолжал чувствовать себя ущемлённым. Воистину, иметь что-то и потерять — ещё хуже, чем не иметь вовсе.

На тыльной стороне державшей меч руки Шэнь Цзю выступили вены.

— Эта скотина мне не брат, — холодно бросил он. — И как, по-вашему, могу ли я свернуть с этого пути, зайдя так далеко? Разве вы оставили мне иной путь?

Но У Яньцзы уже отвернулся, удаляясь. Видя, что Шэнь Цзю неподвижно стоит в воротах поместья Цю, он бросил через плечо:

— Так ты идешь или нет? Кого ждешь?

Это риторическое «Кого ждешь?» было призвано поторопить Шэнь Цзю, в глазах которого плясало взметающееся к небесам пламя.

Из дома сломя голову вылетали слуги, которым посчастливилось выжить в этой резне. Среди этой беготни и криков ужаса лишь бледный силуэт в воротах оставался средоточием спокойствия; багровые и золотые отблески пламени дрожали на одежде, переплетаясь с юркими тенями в причудливом танце.

Огонь разгорался все сильнее. Вскоре балки не выдержали, и крыша рухнула. При виде этого бледная дорожка прочертила черную от копоти щёку Шэнь Цзю.

Зашвырнув меч в бушующий океан огня, он развернулся, чтобы последовать за наставником.

— Я больше не буду ждать.

Лишь Шэнь Цинцю знал, кого он имел в виду — юношу, который обещал вернуться, чтобы спасти его — и всё же не пришёл.

Но ведь иначе и не могло быть, верно? Это же клише из клише, навроде: «Вот вернусь домой и женюсь на тебе!» Всем известно, что, когда человек торжественно заверяет тебя: «Я непременно вернусь!» или «Я тотчас же вернусь, как только…» — то вы больше и тени его не увидите, проверено опытом миллионов читателей!

В особенности не следовало полагаться на столь чистые и невинные взаимные обещания двух детей — даже если поодиночке у них был шанс отыскать себе наставников, то кто же станет брать сразу двоих? Для Шэнь Цинцю стало изрядным сюрпризом, что даже столь циничный человек, как Шэнь Цзю, умудрился поддаться столь очевидной иллюзии.

Ведь даже если принять, что тот парень и впрямь умудрился достичь желаемого, поступив в заклинательскую школу, то стоило ли ожидать, что после того, как перед ним открылся новый мир, даровав множество новых радостей и забот, он хоть на единое мгновение вспомнит о своем товарище по детским играм, не говоря уже о том, чтобы вернуться за ним? К тому же, кому как не Шэнь Цинцю было знать, сколько опасностей и непредвиденных трудностей таит в себе мир заклинателей! В общем, резюмируя всё это, можно заключить, что вероятность того, что Ци-гэ и впрямь вернется за Шэнь Цзю, составляла не более пяти процентов.

Теперь-то, вдоволь насмотревшись на всё это раздолье жестокой драмы, Шэнь Цинцю начал понимать своего товарища-попаданца в его решении зарубить эту сюжетную линию на корню.

В самом деле, описание этой мрачной и весьма тягомотной истории стало бы весьма трудоёмким и при этом на редкость неблагодарным занятием. После этого всякий раз, встречаясь с очередным злодеянием оригинального Шэнь Цинцю, читатели поневоле задумывались бы: да, он злодей, но ведь таковым его сделали невзгоды, которым невозможно не посочувствовать; однако как, спрашивается, сочувствовать тому, кто сам не питает ни капли сострадания к своим жертвам? Подобный негодяй с несчастной судьбой неизбежно становился той самой первопричиной раздора, вокруг которой вспыхивают самые ярые интернетные холивары. Уж лучше превратить его в шаблонного злодея, которому суждено пасть под пятой главного героя, и всё тут — читатели довольны, да и автору в разы меньше головной боли.

Однако же за кого Шэнь Цинцю было по-настоящему обидно, так это за Цю Хайтан: её любовь была искренней, ненависть — справедливой, и она не совершила ничего такого, что шло бы против её совести. Но неутолимая жажда мести превратила эту добрую и чистую девочку в неистовую фурию, опустившуюся до низких заговоров. Ну а её нелепая гибель в стенах Священного мавзолея — и вовсе апогей несправедливости. Такой конец еще хуже, чем в оригинальном романе — там ей, по крайней мере, досталось хоть немного счастья.

Если бы только Шэнь Цинцю мог поддержать её с самого начала…

В тот самый момент, когда он украдкой вздохнул о судьбе Цю Хайтан, поле зрения внезапно покрылось мельканием черно-белых хлопьев, словно на экране неисправного старого телевизора. Пейзаж и фигуры людей при этом исказились прямо-таки монструозным образом, уши наполнил нестерпимый скрежет, более всего напоминающий чертыхания на каком-то инопланетном языке.

Система услужливо уведомила его:

[Фрагмент памяти сильно поврежден: потеря данных составляет 5%… 7%… 9%…]

Судя по цифрам, провалы лишь разрастались!

Шэнь Цинцю принялся в панике молотить ладонью по окошку уведомления, словно по телевизору в детстве, когда тот барахлил. Спустя несколько десятков ударов, когда процент потери достиг десяти, его действия наконец увенчались успехом: уведомления внезапно прекратились, а поле зрения наконец-то очистилось.

С облегчением выдохнув, Шэнь Цинцю наконец опустил руку и по инерции сделал пару шагов назад; но прежде, чем он успел восстановить равновесие, кое-что приковало к себе его взгляд.

Перед ним на расстоянии шага на корточках сидел мальчик.

Нежную кожу по-детски округлого лица испещряли тёмные полосы, видимо, появившиеся, когда он стирал пот грязной рукой. На шее на красном шнуре висела нефритовая подвеска, изображающая Гуаньинь, за спиной — тряпичный узел в мелкий цветочек. Пыхтя от натуги, он… выкапывал дыру в земле голыми руками.

— Ло Бинхэ? — бездумно выпалил Шэнь Цинцю.

Разумеется, тот его не услышал, продолжая копать которую по счёту ямку, чтобы заполнить ее грязью, как и предыдущие.

Оглядевшись, Шэнь Цинцю обнаружил, что они не одиноки: вокруг них в долине копошились сотни претендентов разных возрастов — от детей до юношей и девушек — в разномастных одеяниях, поглощенных все тем же загадочным занятием.

В голове Шэнь Цинцю промелькнула догадка, и он поднял глаза — как он и предполагал, на скальном уступе над равниной обнаружились два человека.

Облаченный в сюаньдуань (черная ритуальная одежда) мужчина был поглощен наблюдением за претендентами, излучая ауру благожелательности и спокойствия. Второй, с длинным мечом на поясе, медленно поворачивал в пальцах веер, бросая безразличные взгляды на собравшихся в долине детей, словно на мельтешащих под ногами муравьёв. Его одеяние цвета цин трепетало под порывами ветра, подобно переливам чистого ключа.

Вот он и повстречался с Юэ Цинъюанем… и самим собой.

Видимо, это был тот самый день, когда Ло Бинхэ был принят на обучение на хребет Цанцюн.

Ну да, вы не ошиблись: вступительные испытания сводились к копанию ям!

Окажись тут великий Сян Тянь Да Фэйцзи, он тотчас принялся бы разоряться на тему, что то, что кажется непосвященным примитивным занятием, на деле является простым до изящества способом оценки выносливости, стойкости, ловкости, концентрации, уровня духовной энергии и даже силы характера, однако всё это не больно-то убеждало Шэнь Цинцю: с его точки зрения, какую теорию под это ни подведи, копание ям в земле останется копанием ям!

Присутствие Шэнь Цинцю на этой своеобразной церемонии означало, что он уже занял пост лорда пика Цинцзин.

Правила хребта Цанцюн были просты и прозрачны, как и отборочные испытания: двенадцать горных лордов участвуют в любом начинании сообща. Они принимают любые миссии по взаимной договорённости, и отказываются от них тоже. Во время проведения церемоний они то и дело сбиваются в толпу, подобно сплочённому дружескому коллективу, и даже уединённой медитации поодиночке не предаются. Если же кого-то из их товарищей постигает безвременная кончина, они не спешат искать преемника — так и все пять лет, прошедших с мнимой смерти Шэнь Цинцю, место главы пика Цинцзин пустовало. За всё время пребывания в этом мире Шэнь Цинцю не мог припомнить ситуацию, в которой один из горных лордов действовал бы совершенно независимо от остальных.

Хоть подобный уклад порождал ряд неизбежных сложностей, он предотвращал разрыв между поколениями, а также способствовал возникновению нерушимых дружеских уз между членами коллектива.

Едва подумав об этом, Шэнь Цинцю не мог не вспомнить о ещё одном обычае.

Каждый из горных лордов Цанцюн, избирая старшего адепта, менял его имя на соответствующее его поколению, дабы подчеркнуть перемену в статусе. И надо же было такому случиться, что из всех имен мира, которые можно присоединить к «Цин», его предшественнику досталось именно «Цю» — вот уж воистину несчастливое совпадение!

(Несчастливое совпадение — как вы, возможно, помните, иероглиф «Цю» 秋 (qiū) в имени Шэнь Цинцю совпадает с иероглифом фамилии Цю Хайтан — выходит, учитель все-таки не романтик, это ему не повезло…)

Оригинальный Шэнь Цинцю всегда питал смертную ненависть к этой второй части своего имени — ведь для него это было сродни ношению клейма, о котором не можешь забыть ни на единое мгновение. Даже сам Шэнь Цинцю, осознав это, не мог не посочувствовать книжному злодею, мысленно устроив в его честь минуту молчания. Неудивительно, что тот не питал особой любви к своему предшественнику на посту лорда пика Цинцзин.

Тем временем два человека на уступе скалы вступили в дискуссию. Напоследок бросив взгляд на погруженного в работу Ло Бинхэ, Шэнь Цинцю похлопал его по макушке нематериальной ладонью и взвился в воздух, чтобы, приземлившись рядом с двумя горными лордами, прислушаться к их разговору.

— Кажется, в этом году претендентов еще больше, чем в прошлом, — бросил Юэ Цинъюань.

Шэнь Цзю сузил глаза, с нечитаемым выражением глядя на скопление детей — по его лицу невозможно было догадаться, радует его подобный наплыв желающих или, напротив, раздражает. Еле заметное движение двух пальцев — и веер слегка приоткрылся.

В этот момент к ним присоединился третий:

— Приветствую главу школы! — бросил он, не удостоив Шэнь Цзю ни единым взглядом — тот, в свою очередь, окатил подошедшего почти ощутимым потоком презрения.

Такой охренительно крутой персонаж не мог быть никем иным, как Великим и Ужасным Лю!

Хоть Лю Цингэ на тот момент занимал свой пост лорда пика Байчжань от силы пару лет, он уже источал свойственную лишь ему одному ауру силы и стремительности, светящихся в твердом взгляде, хоть в чертах ещё заметна была юношеская незрелость.

— Шиди Лю, ты как раз вовремя, — поприветствовал его Юэ Цинъюань. — Тебе тоже не помешает на них взглянуть. Какие из них представляются тебе достойными?

— Вот у этого несомненный талант, — сообщил Лю Цингэ, окинув претендентов одним-единственным взглядом.

Шэнь Цинцю кивнул в немом одобрении: похоже, Великому и Ужасному Лю не откажешь в проницательности, ведь он тотчас выделил копающегося в земле спиной к ним Ло Бинхэ.

— Возьмешь его, шиди Лю? — тотчас предложил Юэ Цинъюань.

— Пусть сам приходит, если пожелает, — ответствовал непреклонный Лю Цингэ.

Таковы уж обычаи пика Байчжань: можете явиться туда в любое время, если не боитесь, что вас отметелят по первое число. Если же вместо того, чтобы подняться туда, во всеуслышание сообщая о своем появлении, вы будете сидеть на попе ровно, ожидая, пока вас выберут — то будьте уверены, путь на пик Байчжань для вас закрыт.

— Прирожденный талант еще не гарантирует выдающихся достижений, — холодно бросил Шэнь Цзю.

— Во всяком случае, ему не сложно будет превзойти того, кто начал путь совершенствования тела и духа в шестнадцать в отличие от приверженцев более консервативной практики, — отозвался Лю Цингэ, по-прежнему не глядя в его сторону.

Да уж, накал страстей явно достиг предела, учитывая, что немногословный лорд пика Байчжань разорился на столь длинную фразу лишь ради того, чтобы уязвить Шэнь Цзю!

То, что после такого сам Шэнь Цинцю умудрился как-то с ним поладить, можно было счесть чудом из чудес.

— Шиди Лю! — сурово одернул его Юэ Цинъюань.

Не желая продолжать разговор, Лю Цингэ как ни в чем не бывало повернулся к нему спиной, бросив:

— Я на тренировку.

Только что был тут — и только его и видели, в этом он весь. Шэнь Цзю уставился ему вслед ненавидящим взглядом, всё еще трясясь от злости из-за последнего замечания. Его пальцы с такой силой стиснули веер, что тот жалобно затрещал.

— Шиди Лю совершенно не умеет вести себя в обществе, — извиняющимся тоном бросил Юэ Цинъюань. — Не стоит обращать внимания на его резкие слова.

Шэнь Цзю фыркнул, явно собираясь возразить, но ему помешала вскарабкавшаяся на скальный уступ Нин Инъин.

— Учитель, учитель! — запричитала она, обхватив Шэнь Цзю за пояс. — У Инъин появится новая шимэй или шиди?

При виде неё напряжение на лице Шэнь Цзю тотчас разгладилось:

— А тебе бы хотелось?

Нин Инъин яростно закивала. Подняв голову, Шэнь Цзю взмахнул веером и вновь окинул взглядом долину, явно что-то просчитывая, судя по сузившимся в задумчивости глазам.

— Я беру того мальчишку, — внезапно заявил он.

Его взгляд остановился на Ло Бинхэ. Юэ Цинъюань застыл от неожиданности.

Отношение оригинального Шэнь Цинцю к одарённым ученикам уже давно не было секретом ни для кого на хребте Цанцюн, так что несложно было понять сомнения главы школы, когда тот самолично выбрал одного из самых многообещающих претендентов. Тут и впрямь было над чем призадуматься.

Видя, что Юэ Цинъюань что-то бормочет себе под нос, не спеша дать согласие, Шэнь Цзю с нажимом повторил:

— Я беру его.

«Эй, ты как разговариваешь с главой школы?» — чуть не бросил вслух Шэнь Цинцю, у которого от подобного выступил холодный пот.

Против всех его ожиданий, Юэ Цинъюань медленно кивнул:

— Так тому и быть.

У Шэнь Цинцю просто не было слов, чтобы прокомментировать подобное решение.

Да как это тело вообще дожило до сегодняшнего дня, после того, как его предшественник позволял себе подобным образом обращаться к грозному во гневе Юэ Цинъюаню!

А тут еще и вмешательство Великого и Ужасного Лю — выходит, что причиной, по которой Шэнь Цинцю прибрал к рукам Ло Бинхэ, было желание увести его из-под носа извечного соперника!

Нин Инъин возрадовалась, тотчас бросившись вниз с приветственными возгласами, чтобы вытащить Ло Бинхэ из толпы, тем самым запуская длительную арку «Ученичество под началом Шэнь Цинцю».

Из-за того, что повествование так или иначе крутилось вокруг главного героя, Сян Тянь Да Фэйцзи уделял не больно-то много внимания перипетиям бурных отношений трёх горных лордов, вместо этого предпочтя описать во всех красках, как благоухающая юная дева спустилась с Небес, дабы вознести с собой погрязшего в грязи Ло Бинхэ. Любой читатель, включая Шэнь Юаня, решил, что это и есть начало блистательного возвышения главного героя и по совместительству — первой романтической линии; могли ли они предвидеть, что тем самым автор подслащивает очередной удар ножа?

Теперь-то Шэнь Цинцю отлично представлял себе, что ждет бедного невинного барашка дальше — и обречен наблюдать за этим со стороны, не имея возможности вмешаться. Следуя за ними, он очутился в Бамбуковой хижине, где на любимом стуле Шэнь Цинцю восседал Шэнь Цзю с чашкой в руке, сдувая плавающие на поверхности чайные листья.

Отослав радостно щебечущую Нин Инъин, Шэнь Цзю предоставил ожидающему в сторонке Мин Фаню разговаривать с новичком:

— С этого дня будешь жить на пике Цинцзин.

Щеки маленького Ло Бинхэ порозовели от восторга. Опустившись на колени, он тонким ясным голосом провозгласил:

— Адепт Ло Бинхэ приветствует учителя!

Приподняв уголок рта в кривоватой улыбке, Шэнь Цзю отнял чашку от губ.

— Поведай-ка нам, зачем ты прибыл на хребет Цанцюн? — неспешно произнес он.

— Этот адепт с раннего детства восхищался неподражаемой силой и грацией бессмертных мастеров горной школы, — немного сбивчиво, но уверенно начал Ло Бинхэ, будто рассказывая хорошо затверженный урок. — Дух моей матери на Небесах возрадуется, когда она узнает, что я сумел поступить сюда и добиться успехов.

Шэнь Цинцю было ведомо, сколько раз этот отрок так и сяк повторял про себя эти слова по дороге, оттачивая свою речь до совершенства.

— Ах, — в притворном удивлении бросил Шэнь Цзю. — У тебя была мать? И какой же она была? — будто бы невзначай бросил он.

— Для меня матушка была самой лучшей на свете, — поведал Ло Бинхэ, подняв к нему расцветшее в улыбке лицо с радостно сверкающими глазами.

Лицо Шэнь Цзю исказила мимолетная судорога, и он вскинул руку, веля ученику замолчать.

— Да, твой возраст и впрямь оптимален для того, чтобы приступить к совершенствованию тела и духа, — признал он, смерив его взглядом.

При этом на его лице отразился основной лейтмотив его отношения к главному герою.

Зависть, зависть, ещё больше зависти.

Он смертельно завидовал тому, что у Ло Бинхэ была «самая лучшая на свете» мать, завидовал его прирожденному таланту, но более всего — тому, что тот имел возможность поступить на хребет Цанцюн в столь подходящем для этого возрасте. Да, оригинальный Шэнь Цинцю был именно таким — способным на самую чёрную зависть по отношению к несмышленому ребенку.

Шэнь Цзю поднялся с места и неторопливо приблизился к Ло Бинхэ. Шэнь Цинцю попытался преградить ему путь, но что он мог поделать, находясь здесь на правах призрака?

Подняв голову, Ло Бинхэ снизу вверх уставился на учителя, словно на сошедшее наземь божество.

Но где вы видели божество, которое, следуя мимо, не моргнув глазом выльет вам на голову чашку чая, не потрудившись даже снять с нее крышку?

(Крышка 盖 (gài) – имеется в виду традиционная посуда для заваривания чая.)

Чай успел малость остыть, так что едва ли Ло Бинхэ получил сильный ожог, но он застыл, словно громом поражённый.

Шэнь Цзю, заложив руки за спину, вышел из хижины, не удостоив ученика взглядом. Мин Фань двинулся за ним, не забыв бросить напоследок:

— Стой так и дальше, учитель не разрешал тебе подниматься! Если осмелишься встать без дозволения, я прикажу подвесить тебя, чтобы хорошенько поколотить, а потом запру в дровяном сарае дня на три!

Тут-то Шэнь Цинцю впервые осознал, что вся жизненная задача, назначенная автором Мин Фаню, и впрямь сводилась к тому, чтобы целенаправленно искать смерти, истязая Ло Бинхэ!

Сердце только что принятого на обучение Ло Бинхэ было исполнено ликования и благодарности, но вылитая на голову чашка чая подействовала на него, словно выплеснутое в лицо ведро ледяной воды с плавающими в ней осколками льда — его сердце съёжилось, словно от озноба.

Он так и стоял на коленях, не осмеливаясь пошевелиться — или хотя бы моргнуть.

По бледным щекам беззвучно стекли две слезы.

Ло Бинхэ впервые заплакал с тех самых пор, как собственными руками похоронил свою приёмную мать — и в последний раз на все время пребывания на хребте Цанцюн.

С этого дня, сколь бы несправедливым унижениям его ни подвергали, какие бы способы отыграться на нём ни изобретал его наставник, Ло Бинхэ никогда не позволял себе подобной слабости.

Шэнь Цинцю опустился перед ним на корточки — но его рукава прошли сквозь тело ученика: он не мог коснуться его, не мог обнять, не мог даже стереть ползущие по щекам слезинки. Его сердце изнемогало от боли за ученика — казалось, ещё немного, и оно по-настоящему разорвется.

Зная, что Ло Бинхэ не может его слышать, он всё-таки произнес:

— Ну же, не плачь!

Уставясь на собственные колени, Ло Бинхэ сжал кулаки, комкая полы одеяния. Слёзы лились все неудержимее, капая на подол.

Шэнь Цинцю вновь тщетно попытался вытереть его слезы, приговаривая:

— Не плачь, учитель больше никогда тебя не обидит!

Разжав пальцы, Ло Бинхэ вытер глаза и, подняв чашку, поставил её на стол. Стиснув в ладони нефритовую подвеску, он выпрямился, принимая надлежащую позу.

Шэнь Цинцю отлично знал, что он сейчас чувствует.

Должно быть, он раздумывает, какое правило невольно нарушил по незнанию, тем самым оскорбив своего наставника, который решил преподать ему урок: ведь стоять на коленях по воле наставника — неотъемлемая часть обучения.

Глядя на него, Шэнь Цинцю не смог удержаться от того, чтобы опуститься на колени рядом с ним.

Вытянув руку, он заключил такие хрупкие плечи своего ученика в нематериальное объятие.

После этого он закрыл глаза, отсекая приглушённый дневной свет, чтобы, открыв их, узреть ослепительно-белый балдахин над кроватью с кисточками по углам.

Порядком озадаченный столь резкой сменой обстановки, Шэнь Цинцю не решался двинуться, пока сбоку не раздался голос Юэ Цинъюаня:

— Очнулся?

Несколько раз моргнув, Шэнь Цинцю прочистил порядком пересохшее горло:

— Глава школы?

Смерив его долгим взглядом, сидящий у постели Юэ Цинъюань бросил:

— Ты звал Ло Бинхэ.

— Гм, — только и нашёлся что сказать порядком смущенный Шэнь Цинцю.

— Звал и плакал.

Шэнь Цинцю тотчас провел ладонью по лицу — и точно, помимо пленки холодного пота, там определенно имелись следы иной жидкости. Как видно, плач — весьма заразная штука.

— Шисюн, я могу все объяснить, — пристыженно бросил он.

Хотя что тут объяснять? Кто, спрашивается, поверит этой бредовой истории «Лорд пика Цинцзин в слезах призывает своего ученика во сне»?

Видя, что подчиненный явно не в силах подобрать подходящие слова, Юэ Цинъюань вздохнул:

— Забудь об этом. Я рад, что ты очнулся, не нужно ничего объяснять.

Шэнь Цинцю приподнялся, все еще не в силах совладать с охватившим его чувством неловкости, и внезапно испытал ощущение дежа вю: когда он впервые оказался в этом мире, Юэ Цинъюань вот так же сидел у его ложа.

— Ты проспал пять дней, — вновь окинул его встревоженным взглядом глава школы. — Тебя еще клонит в сон?

Целых пять дней! При этих словах Шэнь Цинцю едва не свалился с кровати.

Система тотчас «порадовала» его сообщением:

[Статус заполнения сюжетных дыр в арке «Шэнь Цзю» — 70%.]

Всего-то семьдесят? Ну ладно, десять, судя по всему, не подлежат восстановлению, но где тогда, спрашивается, остальные двадцать?

Однако у него не было времени на раздумья над подобными вопросами: схватив Юэ Цинъюаня за плечи, он воскликнул:

— Глава школы, первый день снегопада на реке Ло!

Понимая, что в подобном состоянии он едва ли сможет произнести хоть что-то мало-мальски связное, он заставил себя успокоиться и, приняв обычный бесстрастный вид, продолжил более обстоятельно:

— Я хотел сказать, что велика вероятность, что Тяньлан-цзюнь использует меч Синьмо, чтобы объединить Царство демонов с Царством людей в это самое время и в том самом месте.

— Откуда тебе это известно? — насторожился Юэ Цинъюань.

Тут Шэнь Цинцю понял, что вновь загнал себя в угол: не мог же он открыть, что прочитал об этом в оригинальном романе? В итоге он решил прибегнуть к полуправде:

— Я провел некоторое время в ставке Тяньлан-цзюня.

— Он сам тебе это сказал? — недоверчиво переспросил Юэ Цинъюань.

На сей раз Шэнь Цинцю было не так-то просто подобрать объяснение. В конце концов он скрепя сердце изрек:

— Прошу главу школы покамест просто поверить мне на слово.

Некоторое время Юэ Цинъюань молча созерцал его внимательным взглядом, затем прикрыл глаза, чтобы применить заклятие.

— Отдохни пока, тебе нужно восстановить силы, — наконец произнес он, поднимаясь с места с привычной теплой улыбкой. — Этим могут заняться наши братья.

«Отдохни? Это что, опять спать? Да я гребаных пять дней проспал!» — возмутился про себя Шэнь Цинцю.

Бессмертный заклинатель, дрыхнущий битые пять дней без задних ног — такое воистину можно встретить разве что в «Пути гордого бессмертного демона»! Напиши об этом какой угодно другой автор — и его засмеют так, что он больше не решится выйти из дома!

Стоило Юэ Цинъюаню выйти, как Шэнь Цинцю скатился с постели, судорожно осматриваясь в поисках верхнего платья. Этим-то моментом и воспользовался еще один бесцеремонный посетитель, который, подкравшись со спины, прикрыл его глаза ладонями.

Шэнь Цинцю машинально двинул ему локтем под ребра, выкрикнув:

— Это еще кто?!

Хотя мог бы и не спрашивать — кто еще до такой степени прется от подобных шуточек? Его локоть тотчас угодил в тиски, а совсем рядом с ухом послышался вкрадчивый шепот:

— А разве учитель не догадывается?

«Чего уж тут гадать, после того, как ты открыл рот, назвав меня учителем?» — закатил глаза Шэнь Цинцю. Тайный посетитель внезапно перехватил его за талию, повалившись вместе с ним на бамбуковую лежанку, жалобно скрипнувшую под их весом. Тогда-то «таинственный незнакомец» наконец-то отнял руку от глаз Шэнь Цинцю — само собой, им оказался Ло Бинхэ.

На сей раз его ладонь прикрыла рот плененного им заклинателя.

— Учитель, не моргайте — от этого ваши длинные ресницы щекочут мою ладонь, а вместе с ней будоражат и мое сердце.

«Кто бы говорил про длинные ресницы — это ты у нас признанный чемпион в этой номинации!» — проворчал про себя Шэнь Цинцю и в отместку ученику моргнул еще с десяток раз. В ответ на это Ло Бинхэ с улыбкой склонился, чтобы запечатлеть поцелуй на его веке.

— Не стоит кричать, — шепнул он при этом. — Если нас застукают вместе на пике Цинцзин, боюсь, репутацию учителя уже ничто не спасет.

О какой репутации ты говоришь, непочтительный юнец? Можно подумать, ты от нее хоть что-то оставил!

— Я же сказал, что вернусь за вами, — добавил Ло Бинхэ, продолжая покрывать его веки поцелуями. — Мы не виделись так долго — учитель скучал по мне?

Самым верным ответом на этот вопрос был бы удар коленом по солнечному сплетению, чтобы сбросить его на пол, чтобы потом, оправив одежду, бросить отстраненно-равнодушное: «Нет».

Но восставший перед глазами образ одиноко стоящего на коленях посреди Бамбуковой хижины Ло Бинхэ, который поднимает чашку, чтобы тихо поставить ее на стол, не дал ему этого сделать.

Судорожно хватая воздух, Шэнь Цинцю почувствовал, как его начинает бить дрожь в объятиях ученика.

Прикрыв глаза, он молча кивнул.