Система «Спаси-Себя-Сам» для главного злодея (Новелла) - Глава 74

Как выяснилось, сам Ло Бинхэ ожидал, что ему двинут вместо ответа — он так и замер, искренне оторопев, когда Шэнь Цинцю кивнул.

Тут-то до заклинателя дошло, что он натворил, и как, должно быть, воспринял этот кивок его ученик. Преисполнившись желанием помереть со стыда, он готов был прибить всякого, кто ненароком войдет, став свидетелем этой сцены.

«Нет-нет-нет, я вовсе не это имел в виду! — мысленно взревел он. — Дай мне объясниться!»

Само собой, Ло Бинхэ не дал ему такой возможности — усилив захват на талии учителя, он выдохнул севшим голосом:

— …Учитель правда скучал по мне?

Шэнь Цинцю нахмурился, не удостоив его ответом. Однако Ло Бинхэ не собирался сдаваться:

— Правда скучал? — повторил он, задыхаясь.

«Эй, гений, ты же сам заткнул мне рот! — возмутился про себя Шэнь Цинцю. — Даже пожелай я ответить, всё равно не смог бы!»

Всё, что ему оставалось — это кивать либо мотать головой.

Шэнь Цинцю попробовал и то, и это в разной последовательности — однако Ло Бинхэ не унимался:

— Так учитель скучал по мне или нет?

Видя, что в глазах ученика вновь закипают слезы, Шэнь Цинцю наконец признал поражение.

Затолкав поглубже невыносимо мучительный страх потерять лицо, Шэнь Цинцю торжественно кивнул.

На сей раз он имел возможность убедиться в этом воочию: в то самое мгновение у Ло Бинхэ перехватило дыхание.

В его зрачках загорелась искра, постепенно затопившая сиянием его глаза, лицо, а затем и все тело — вскоре его ученик полыхал, будто пожар в ночи.

Когда Шэнь Цинцю почувствовал, что уже не в силах сдержать слезы умиления, Ло Бинхэ опустил голову, зарывшись лицом в сгиб его шеи, и медленно отнял закрывавшую рот ладонь.

А после этого принялся осыпать уголки губ Шэнь Цинцю легкими стремительными поцелуями, словно цыплёнок, клюющий рис.

Наконец-то вернув себе возможность дышать, Шэнь Цинцю выдавил между судорожными вздохами:

— Прекрати… безобразничать…

— Я тоже очень тосковал по вам — очень, — бормотал Ло Бинхэ, не обращая на его протесты никакого внимания. — Не было такого мгновения, когда бы я не думал об учителе…

При этих словах воздух, наполнивший было грудь Шэнь Цинцю, мигом улетучился, словно из продырявленного шарика.

Распластанный на бамбуковой лежанке, будто дохлая рыбина, он бездумно уставился на потолок собственной хижины.

— Если ты так сильно тосковал, — наконец вздохнул он после непродолжительного молчания, — то почему же не искал этого учителя в Царстве снов все эти дни?

На него в упор уставились темные влажные глаза Ло Бинхэ.

— Разве учитель не полагает, что я чересчур навязчивый?

Липнет к нему круглый день, липнет по ночам, двадцать четыре часа в сутки только и делает, что маячит перед глазами, заглядывая в лицо щенячьим взглядом; навязчивый — не то слово!

Однако в какой-то момент, утратив бдительность, Шэнь Цинцю… попривык к этой навязчивости, что ли? И теперь, когда Ло Бинхэ возлежит прямо на нем, он даже не находит это столь уж невыносимым…

Как он вообще до этого дошел? Это уж явно чересчур!

— Раз ты сам это сознаешь, — суховато бросил в ответ Шэнь Цинцю, — отчего же не пытаешься себя сдержать?

— Что ж, учитель не раз отворачивался от меня прежде, — покаянно признал Ло Бинхэ. — Так что, если я надоел учителю — так тому и быть.

При этих словах сердце Шэнь Цинцю невольно сжалось.

Насколько же Ло Бинхэ должен быть к нему привязан, чтобы сказать такое?

После всего, что ему довелось вынести за годы ученичества у оригинального Шэнь Цинцю, стоило проявить к нему каплю доброты — и он готов в одночасье забыть все обиды и мучения, без малейших колебаний задвинув их в самый дальний угол.

Нечаянно разбив это хрустальное сердце, Шэнь Цинцю, словно молодая жена, склеил осколок к осколку этот хрупкий сосуд, наполнив его надеждой, лишь чтобы снова разбить — и вновь склеивать, до бесконечности…

— Всякий раз, когда я видел учителя рядом с другими на хребте Цанцюн, он так счастливо улыбался — оттого я думал, что он совсем по мне не скучает…

«Знал бы ты, что лорд Шэнь так привык носить маску бесстрастной невозмутимости, что это вошло в привычку — в особенности когда он находился на хребте Цанцюн, — мысленно посетовал Шэнь Цинцю. — Едва ли это было полноценной улыбкой — скорее просто выражением благосклонной доброжелательности. А если даже и улыбка — то она, растягивая губы, не затрагивала душу, не давая остальным разглядеть то, что крылось за ней. Как бы то ни было, всё это — сплошная фальшь; неужели ты и вправду не способен отличить притворную улыбку от искренне счастливой?»

— Ерунда, — только и вымолвил он вслух.

— Это верно, что учитель никогда не дает воли чувствам, — признал Ло Бинхэ. — Но я всегда знаю, когда в глубине души он улыбается.

«Лежа на мне пластом, ведешь себя, будто избалованная девчонка, строящая глазки, играя с прядью волос! — возмутился про себя Шэнь Цинцю. — Ты что, школьница?»

— Заноза в заднице — вот что ты такое, — закатил он глаза.

— Я не хочу быть занозой, — запротестовал Ло Бинхэ.

Шэнь Цинцю двинул его по руке, которую ученик запустил было в его волосы, словно прихлопывая комара:

— Ну и чего ты от меня добиваешься? Кому, по-твоему, этот учитель улыбался?

Он успел многократно пожалеть, что задал этот вопрос, шлёпая ученика по руке при каждом слове, пока тот, не переводя дыхания, перечислял:

— Многим — Лю… то есть, шишу Лю, главе школы Юэ, Шан Цинхуа, Мин Фаню, с шицзе Нин, тем людям с пиков Сяньшу, Ваньцзянь, Цяньцао, Цюндин, Байчжань, стражам ворот, подметальщикам лестницы…

Подумать только: подметальщиков со стражами — и тех не выпустил из внимания! Похоже, все обитатели хребта Цанцюн без исключения удостоились первоклассного выдержанного ароматизированного уксуса от ведущего производителя Царства демонов!

— Когда ты называешь Лю Цингэ «шишу», я не слышу искренности в твоем голосе, — не преминул заметить Шэнь Цинцю.

— Зато когда он зовет меня «неблагодарным ублюдком» или «белоглазым волком», искренности в его голосе хоть отбавляй, — огрызнулся Ло Бинхэ.

(Белоглазый волк 白眼狼 (bái yǎn lánɡ) — в букв. пер. с кит. «выкатить глаза по-волчьи», метафора для неблагодарного, злобного и коварного человека.)

Тут Шэнь Цинцю поневоле рассмеялся и, подхватив валяющийся у лежанки веер, стукнул им Ло Бинхэ по голове.

— И что же, скажешь, что он неправ? Кто ты после того, как наложил на учителя свои волчьи лапы без спроса, как не зверёныш?

Слова сами собой сорвались с его губ, прежде чем он понял, что сам того не заметив, перешёл границы благопристойности — в конце фразы он и вовсе позволил себе полуулыбку, которую иначе как фривольной не назовешь.

Когда Ло Бинхэ заметил это, глядя на учителя сверху вниз, он, не в силах противостоять разгоревшемуся в сердце и животе неистовому пламени, бессознательно засунул колено между ног Шэнь Цинцю, но тут же, опомнившись, подставил учителю макушку, чтобы тот молотил его по голове веером, сколько вздумается, лишь бы не сбрасывал его с лежанки.

— Пусть я и зверёныш, — признал он, — но только для учителя. Больше никто не имеет права называть меня так.

При этих словах Шэнь Цинцю охватило чувство, будто его заставили выпить целый цзинь (мера веса, равная 500 г.) сладкого до тошноты морса из чернослива. Он с такой силой сжал веер, что тот едва не переломился напополам, и ткнул им в грудь Ло Бинхэ:

— А ну поднимайся!

Шэнь Цинцю не собирался вести речь о серьезных вещах в подобном положении — это ж кто знает, до чего может довести подобный разговор! Хоть Ло Бинхэ был не в восторге от подобного приказа, он нехотя сполз с учителя и пристроился на другом конце лежанки.

После пятидневного постельного режима старая поясница Шэнь Цинцю едва держалась, но он сумел выпрямиться, принимая чинную позу. Сам он полагал, что являет собой яркий образ старого ворчуна, хватающегося за спину с гримасой боли на лице, но постороннему взору представала совершенно иная картина: растрепанные волосы, одежда в беспорядке, верхнее платье сползло, а ворот нижнего — перекосился, открывая полоску бледного плеча, горло и ключицы выставлены на всеобщее обозрение, на щеках еще не выцвел румянец от недавних упражнений на лежанке — вкупе со всем этим то, как он, морщась, потирал поясницу, неизбежно вызвало бы не самые благопристойные образы в сознании любого, наделенного хотя бы толикой воображения.

При виде того, как учитель хмурится от боли, Ло Бинхэ тотчас подполз к нему, принимаясь массировать спину.

— Вот славно, — удовлетворенно крякнул Шэнь Цинцю. — Как предупредительно с твоей стороны.

— Учитель еще не ведает, насколько предупредительным я могу быть, — радостно отозвался Ло Бинхэ.

«Кое-кто напрашивается на похвалу», — вздохнул про себя Шэнь Цинцю.

— Если во время противостояния с Тяньлан-цзюнем вам понадобится моя помощь, — продолжил Ло Бинхэ, — прошу, зовите меня не задумываясь.

Шэнь Цинцю намеренно не упоминал его отца, дабы не расстраивать ученика почем зря, и уж никак не ожидал, что тот сам поднимет эту тему. Поколебавшись, он все же осторожно бросил:

— Твой отец…

— У меня нет отца, — напряженно бросил Ло Бинхэ, утыкаясь носом в его плечо. — Только учитель.

«И что я теперь, твой папочка?!» — поневоле возмутился Шэнь Цинцю, однако вслух высказал лишь:

— Если ты на самом деле не желаешь выступать против него, никто не станет тебя заставлять.

Ведь, каким бы оригиналом ни был Тяньлан-цзюнь, он все же оставался отцом Ло Бинхэ, с которым тот в глубине души всегда мечтал повстречаться, пока не убедился, что реальность порядком расходится с его фантазиями.

— Желаю, — не отнимая руки от спины учителя, ровным голосом бросил Ло Бинхэ.

Шэнь Цинцю всмотрелся в лицо ученика — что и говорить, его выражение и впрямь свидетельствовало о том, что Ло Бинхэ не терпится поквитаться с папашей.

Ну что ж, им это только на руку — пусть науськивание сына на родного отца и не самая благородная стратегия, Царство людей в лице Ло Бинхэ обретёт несравненного по своей мощи союзника, а сам он наконец-то хоть немного подправит свою репутацию, возместив тем самым провал своего учителя в храме Чжаохуа.

Тут Шэнь Цинцю припомнил последние слова Юэ Цинъюаня и виновато пробормотал:

— Глава школы не желает, чтобы я принимал участие в битве. Река Ло, когда выпадет первый снег — хорошенько запомни время и место.

— Порой мне кажется, что учитель и впрямь знает все наперёд, — восхищенно бросил Ло Бинхэ, ослабив давление на его поясницу.

При этих словах сердце в груди Шэнь Цинцю произвело бешеный кульбит.

— Вот как в Священном мавзолее — учитель никогда не бывал там прежде, и всё же ведал о расположении погребальных камер, а также обо всех опасностях и ловушках, встретившихся нам на пути, и даже умудрялся ими воспользоваться. Этому ученику воистину остается лишь преклонить голову перед глубиной его познаний.

— Это всё старинная библиотека пика Цинцзин, — вывернулся Шэнь Цинцю. — Если приложить достаточно усилий, то там можно отыскать не только полуистлевшие свитки с многословной чушью, но и немало полезного.

Тихо ахнув, Ло Бинхэ невзначай переместил руку, принимаясь расчесывать пальцами длинные шелковистые пряди волос учителя.

— Этот ученик также прочёл пару-тройку древних книг, однако куда ему до прозрений учителя — в сравнении с ним он просто бездарь.

…И как Шэнь Цинцю мог забыть об ореоле несравненного ученика, полагающемся Ло Бинхэ наряду с прочими суперспособностями? Если тот походя упоминает о «паре-тройке» книг, то это значит, что он вызубрил всю библиотеку пика Цинцзин от корки до корки — ему ли не знать, что на самом деле из них можно почерпнуть, а что — нет?

И это тебе не Юэ Цинъюань, от которого можно отделаться удручённым видом — если уж Ло Бинхэ вознамерился из тебя что-то вытянуть, то будь уверен, что он не отступится, пока не добьется своего, да и скормить ему правдоподобную ложь не так-то просто. Шэнь Цинцю судорожно перерывал содержимое своего мозга в поисках достаточно убедительного ответа, когда с улицы раздался голос Нин Инъин:

— Учитель, вы проснулись? Инъин дозволено будет зайти?

«О Небеса, за что вы даровали мне столь заботливую ученицу?» — горестно взмолился Шэнь Цинцю.

— Уходи, — тихо бросил он в адрес Ло Бинхэ.

Рука Ло Бинхэ застыла.

— Почему это я должен уйти? — шёпотом возмутился он.

— Учитель, сюда пожаловали несколько наших шишу, — присоединился Мин Фань. — Вы можете встать?

Вот уж воистину ни минуты покоя! Подскочив с лежанки, Шэнь Цинцю подтолкнул Ло Бинхэ к окну.

— Выходит, учителю по душе тайные свидания, — бросил тот через плечо.

В ответ на это Шэнь Цинцю от души хлопнул его веером по лбу:

— Можно подумать, этого учителя кто-то спрашивает!

Ну почему его ученику непременно надо превращать все в подобие любовной интрижки?

Ло Бинхэ бесшумно перемахнул через подоконник, но после этого вновь схватил Шэнь Цинцю за рукав:

— Учитель, когда все это закончится, вы согласитесь уйти со мной?

Решив, что он и без того утратил лицо, Шэнь Цинцю сдержанно отозвался:

— Этот учитель все ещё занимает пост лорда пика Цинцзин.

Можно подумать, что-то способно помешать Ло Бинхэ заявиться к нему, когда бы ему ни заблагорассудилось! Что же до самого Шэнь Цинцю, то ему вовсе не улыбалось предоставлять материал для продолжения «Сожалений горы Чунь»!

— Этого я и ожидал, — тихо вздохнул Ло Бинхэ.

Стоило ему закрыть окно, как бамбуковая дверь отворилась.

Командирский голос Ци Цинци проник в хижину еще раньше хозяйки — приподняв занавес, она скривилась:

— А ты, как я посмотрю, вконец изнежился! Можно подумать, в храме Чжаохуа тебя отходили всей толпой, а не задели от силы пару раз! Пять дней проваляться — где это видано?

— Не надо браниться, шимэй Ци, — повернулся к ней Шэнь Цинцю, натянув покаянное выражение лица. — Вы же знаете о моей болезни.

— Что я точно знаю, так это то, что с тобой вечно всё не слава богу, — фыркнула та.

За ней по пятам следовала Лю Минъянь, отвесившая вежливый поклон лорду Цинцзин, за ней — Лю Цингэ и Му Цинфан, а замыкали процессию всё те же Нин Инъин и Мин Фань. Теперь в без того не слишком просторной Бамбуковой хижине воистину было яблоку негде упасть. При мысли о том, что, не подчинись Ло Бинхэ, не было бы никакой возможности его спрятать, на лбу Шэнь Цинцю выступил холодный пот.

— Я говорил им, что с шисюном Шэнем все в порядке, и он просто спит, — виновато улыбнулся Му Цинфан. — Ну что, убедились?

Шэнь Цинцю указал собратьям на сидения и, заметив, что глаза Лю Цингэ так и рыскают по всем закоулкам с насторожённым выражением, бросил ему:

— Шиди Лю, я здесь!

Повернувшись к нему, тот бесцеремонно бросил:

— Кто тут был только что?