Система «Спаси-Себя-Сам» для главного злодея (Новелла) - Глава 81

«Путь гордого бессмертного демона» — гаремный роман о герое-жеребце и его многочисленных жёнах — это с самого начала дал понять его автор, небезызвестный Сян Тянь Да Фэйцзи.

А Шэнь Цинцю был персонажем, гетеросексуальность которого ни у кого не вызывала сомнений — так чистосердечно считал и он сам с момента появления на свет.

Так что, если бы, когда Шэнь Юань впервые раскрыл это превосходное, на удивление добротное произведение, стиль которого превышал даже его весьма высокие запросы, кто-нибудь сказал бы ему: «Хэй, а ты в курсе, что сам будешь предаваться гейству с главным героем этой штуки — мало того, сам ляжешь под него и раздвинешь ноги!» — то он взял бы все пятьдесят весьма увесистых томов и зарядил бы этому доброхоту по голове с такой силой, чтобы мозги вылетели наружу.

Теперь же он вновь болтался в пустом пространстве, в котором уже успел побывать перед тем, как войти в этот мир, с единственным развлечением в виде разносящегося по нему гугл-транслейтовского голоса, во всеуслышание вещающего:

[Приветствуем вас! Благодаря вашей усердной работе и активной кооперации ваш счёт достиг необходимого минимального значения для повышения уровня.]

[Система рада сообщить вам, что ваш статус повышен до Младшего VIP-юзера. Позвольте напомнить вам, что VIP-юзеры могут воспользоваться продвинутой функцией «Спаси-Себя-Сам».]

[Когда ваши очки здоровья достигают минимального значения, вы можете однократно восстановить шкалу здоровья.]

Подумать только — полную шкалу!

А этот VIP-статус — воистину неплохая штука!

— Гм, я как раз об этом, — прервал вещание Шэнь Цинцю. — Говоришь, это «Спаси-Себя-Сам» может использоваться только один раз? И только для меня самого?

[Верно.]

Перед Шэнь Цинцю встала нешуточная дилемма. Он ведь вытянул бóльшую часть демонической энергии из тела Ло Бинхэ, так что даже уничтожение Синьмо не должно было сильно ему повредить. Однако заверения его всхлипывающего ученика о том, что он предпочтёт умереть вместе с учителем, порядком его беспокоили: с него в самом деле станется покончить с собой, не дожидаясь воскрешения Шэнь Цинцю!

— А что Ло Бинхэ? — поспешно переспросил он. — Как он там?

[В данный момент запросы о главном источнике энергии для вас недоступны. Желаете просмотреть историю своих достижений?]

«К чёрту этот VIP-статус, который даже такой малости не позволяет!» — в сердцах выругался про себя Шэнь Цинцю, однако, как бы ни переполняла его тревога, он вынужден был признать, что тут ничего не поделаешь. Тем временем Система не унималась:

[Желаете просмотреть историю своих достижений?]

«Не похоже, чтобы у меня был выбор», — буркнул про себя Шэнь Цинцю и, смирившись, махнул рукой:

— Валяй!

С торжественной фоновой музыкой перед ним неторопливо развернулся длиннющий свиток:

[Избежав 20 ударов грома в результате успешного удаления метки «Гром с небес», вы получаете награду за прохождение сюжетной стадии «Переполненная чаша терпения».]

[По достижении 5000 очков крутости вы получаете награду «Вполне читабельная писанина».]

[За прохождение как минимум трех насыщенных драматизмом эпизодов вы получаете награду «Собачья жизнь».]

[За устранение незначительных сюжетных линий, наводнявших основной сюжет, вы получаете достижение «Несравненный повелитель вод».]

[Выявив скрытых персонажей и заполнив сюжетные дыры, вы успешно удалили метку «Сплошные сюжетные дыры».]

[Количество баллов расположения превысило возможный максимум, за что вы получаете награду «Годная дрочка».]

[Вы удачно довели сюжет до требуемого Системой стандарта. Резюме: История обделённого любовью юного героя с синдромом школоты, который возжаждал уничтожить мир.]

При виде последней строчки Шэнь Цинцю утратил дар речи.

У него не было ни малейшего шанса — стоило распрощаться с надеждами в самом начале. Впрочем, если взглянуть правде в лицо, в глубине души он знал это с первого дня своей новой жизни. С того самого момента от низкопробного гаремного романа про жеребца-осеменителя эта история с неторопливой неотвратимостью катящегося под откос паровоза двинула к полной подъемов и падений истории о поехавшем крышей от любви девственнике, окончательно запутавшемся в своих чувствах.

Уставясь затуманенным взглядом на этот непрерывный ряд переливающихся медалек, Шэнь Цинцю внезапно заметил в левом верхнем углу списка достижений розовый символ «♀», поставивший его в тупик.

Само собой, он знал, что этот значок означает женщину, в то время как «♂» — мужчину, но вот его присутствие на списке изрядно сбивало с толку. Наконец, не выдержав, Шэнь Цинцю спросил:

— Что этот значок тут делает?

[Значок «♀» означает, что перечисленные в списке достижения особенно ценятся в женской природе.]

— …шутишь, что ли? — мрачно отозвался Шэнь Цинцю.

[Жанровая принадлежность «Пути гордого бессмертного демона» была скорректирована в соответствии с изменением сюжета.] — радостно поведала Система.

Постой-ка.

С каких пор этот горе-роман превратился в женское чтиво?

Неудивительно, что эта сопливая мелодрама умудрилась зашибить столько наград! Вот только его почему-то забыли поставить в известность о том, что теперь набор очков идёт по стандартам любовного романа!

Да даже если так — откуда у женского романа такое достижение как «Годная дрочка»? Им и дрочить-то нечего!

Неужели конечной целью всего этого было отдать историю на растерзание фанаткам-яойщицам?

С этой мыслью Шэнь Цинцю таки выхаркал всю ту кровь, что копилась в его горле с самого момента перерождения.

В результате этого действа вокруг него тотчас материализовалось множество голов.

Нин Инъин, Мин Фань, Ци Цинци, Му Цинфан и множество других — все они сгрудились у его изголовья, перебивая друг друга предположениями: «О нет, учителя рвёт кровью — неужто учитель умирает?!» или «Нет-нет, это, как раз, хороший признак!» — и тому подобными. Их окружали холодные влажные каменные стены, лишь пара крохотных свечей рассеивала тьму. Только Шэнь Цинцю сообразил, что находится в пещере Линси, как его голову прошил приступ пронзительной боли, заставив его скрючиться на жёстком каменном ложе. Схватившись за виски, он отсёк звуки внешнего мира — но окрик Лю Цингэ проник и через этот заслон:

— Отойдите, вы все!

Стоило ему возвысить голос, как все тотчас умолкли — впрочем, адепты не преминули украдкой показать лорду Байчжань язык, прежде чем покорно разойтись перед Лю Цингэ, который заступил их место со скрещенными на груди руками.

Наконец-то найдя, на кого тут можно положиться, Шэнь Цинцю вцепился в младшего сотоварища с мольбой:

— Что с Ло Бинхэ?

— Мёртв! — выпалил Лю Цингэ с потемневшим лицом.

— …мёртв? — беспомощно повторил Шэнь Цинцю.

Неужто он и впрямь поддался ребяческому порыву, последовав за учителем и в смерти?

Впившись взглядом в лицо Лю Цингэ в отчаянной попытке прочесть на нём признаки того, что это лишь шутка — можно подумать, Лю Цингэ когда-либо шутит — Шэнь Цинцю рывком сел, причём тело тотчас запротестовало, отозвавшись тупой болью в нижней части.

Скривившись, он тотчас шлёпнулся обратно на ложе.

Для Лю Цингэ это явно оказалось слишком — бесстрашный лорд Байчжань отпрянул, едва не оступившись. Судя по отразившейся на его лице борьбе, он явно разрывался между желанием подойти, чтобы что-то сказать, и убежать прочь. Схватив Лю Цингэ за рукав, Ци Цинци одёрнула его:

— Ты только полюбуйся на себя — что ты творишь! Мы же велели тебе не пугать его, а ты так его огорошил, что он вновь свалился в обморок!

Шэнь Цинцю слабо взмахнул рукой, успокаивая сестру по школе:

— Я вовсе не падал в обморок. У меня… — «…просто кое-что болит с такой силой, что я едва ли смогу сидеть в ближайшее время…» — закончил он про себя.

Прежде Нин Инъин и пикнуть бы не посмела в присутствии грозного лорда Байчжань, однако за последние годы, похоже, она успела поднабраться дерзости, судя по тому, с каким пылом она напустилась на Лю Цингэ, топнув ногой:

— Шишу Лю, как же так можно! Какую бы неприязнь вы ни питали к А-Ло, вы же знаете, что учитель только что очнулся и ему нельзя волноваться, и всё же… говорите всё, что в голову взбредет, не думая, что это может погубить учителя!

— Шисюн Лю, — неодобрительно поддакнул ей Му Цинфан, — в самом деле, нельзя же так с больными! Это всяко не пойдет на пользу!

Впервые подвергшийся всеобщему осуждению Лю Цингэ с позором отступил к столу, выпалив:

— Всё, молчу!

Прижимая одну руку к виску, другой Шэнь Цинцю схватился за поясницу.

— Кто-нибудь в конце концов скажет мне, умер он или нет?

— Нет! — выплюнула Ци Цинци. — Этот негодник, думая, что ты умираешь, едва не отправился следом за тобой, однако когда шиди Му сказал, что ты всё ещё дышишь и с тобой всё будет в порядке — с чего бы ему умирать?

«Благодарение Небесам, эта история не завершилась столь нелепым финалом, — взмолился про себя Шэнь Цинцю. — Никто бы не вынес ещё одного подобного тупизма…»

Он понимал, что Лю Цингэ бросил ему в лицо сообщение о смерти Ло Бинхэ лишь из мелочной мстительности, и всё-таки он заставил старое сердце Шэнь Цинцю замереть от страха на пару мгновений, и потому тот не удержался от упрёка:

— Горный лорд Лю, как ты мог поступить со мной подобным образом? Я спросил тебя, потому что я тебе доверяю. Сказать по правде, я разочарован.

Лю Цингэ уставился на него одним из своих свирепейших взглядов. Не особенно впечатлённый этим Шэнь Цинцю кое-как принял сидячее положение, бдительно следя, чтобы на пострадавшие части тела не оказывалось слишком большого давления, и спросил:

— Так что, в конце концов, произошло? Как я оказался на пике Цинцзин? Что там с хребтом Майгу? И где Ло Бинхэ?

— Нет нужды беспокоиться о хребте Майгу, — ответила Ци Цинци. — Он давным-давно разлетелся на куски.

— На куски? — потрясённо повторил Шэнь Цинцю.

— Разве не ты уничтожил Синьмо вместе с Ло Бинхэ? А уничтожение меча вызвало разрушение хребта.

— Да-да, учитель, — подтвердил кое-как протиснувшийся к его постели Мин Фань. — Большая часть обломков попадала на лёд, пробив здоровенные дыры. После этого лёд на реке Ло быстро стаял. Туда же упали и вы с Ло Бинхэ, а шишу Лю выловил вас обоих оттуда.

Шэнь Цинцю как раз принял чашку чая из рук Нин Инъин, но, по счастью, так и не успел сделать ни глотка, иначе заплевал бы чаем всё покрывало.

— Обоих?!

Он невольно бросил смущённый взгляд на Лю Цингэ. Если он верно помнит (а такое, пожалуй, забудешь!), они с Ло Бинхэ только-только закончили перед тем, как он уничтожил меч!

И, пусть ученик и помог ему одеться, на его теле оставалось достаточно свидетельств греха — было бы странно, если бы остроглазый лорд Лю ничего не заметил.

Неудивительно, что теперь он сверлит его этим полным очистительного огня взором! Это ж какой пример для подрастающего поколения!

— Ну да, выловил, — проворчала Ци Цинци, — вцепившихся в друг друга с такой силой, словно вас уже постигло трупное окоченение — вас невозможно было разделить никакими силами. И все это видели — позор на весь наш хребет…

Вот уж это было определенно излишним — Шэнь Цинцю и так умирал от раскаяния. Сколько бы предосторожностей он ни предпринимал, как бы не пытался избежать сей прискорбной участи, он всё же умудрился подкинуть дровишек в топку «Сожалений горы Чунь»…

А вот что немало удивило его, так это то, что Ло Бинхэ безропотно отпустил его на пик Цинцзин вместо того, чтобы вновь умыкнуть учителя, что куда больше соответствовало бы его извращённой логике. Подозревая в этом какой-то подвох, он вновь потребовал:

— Так где сейчас Ло Бинхэ?

— Учитель столько дней провел в забытьи, — отозвалась как всегда почтительная Нин Инъин. — Разумеется, ему оставалось только отправиться за лекарством…

За лекарством?! Его учитель только что чудом избежал смерти, восстановив полную шкалу здоровья, а этот мальчишка носится бог весть где вместо того, чтобы покорно ожидать его пробуждения вместе с остальными, преклонив колени у изголовья? Нет чтобы послать за лекарством кого-нибудь из своих младших адептов!

— …поскольку шишу и шибо выдворили его отсюда… — еле слышно закончила Нин Инъин.

Более не в силах сохранять отстранённый вид, Шэнь Цинцю во всеуслышание фыркнул.

Ничего удивительно, что Ло Бинхэ с позором выставили с хребта Цанцюн после того, что он тут вытворял — но то, что грозный главный герой с этим смирился, уйдя несолоно хлебавши, воистину поражало, наполняя сердце невольным сочувствием.

Что ж, если он в порядке… значит, всё хорошо.

«Да и что с ним станется, если подумать…» — При этой мысли Шэнь Цинцю внезапно переменился в лице:

— Глава школы!

Как он мог забыть, что рядом с ним был ещё один герой на последнем издыхании — Юэ Цинъюань!

Перекатившись, он кое-как сунул ноги в сапоги, бросившись вон из пещеры. Не ожидая от него такой прыти, прочие на мгновение остолбенели, прежде чем ринуться за ним.

— Шисюн Шэнь, вам следует немедленно вернуться в постель! — заклинал его Му Цинфан.

Выскочив из пещеры Линси на едином дыхании, Шэнь Цинцю всей грудью вдохнул напоённый влагой чистый благоуханный воздух гор. Внезапно угольно-чёрное небо расцветили несколько золотистых вспышек. Прислушавшись, заклинатель уловил шум голосов и звуки празднества, доносящиеся с пика Цюндин.

— Что там творится? — спросил Шэнь Цинцю, подтягивая голенища сапог в ожидании остальных. — Что там за гуляния? И где глава школы?

Поправив перекосившийся ворот, Ци Цинци раздражённо бросила:

— Надо же, и о главе школы вспомнил! Жив он.

— Шисюн Шэнь, вы очнулись как нельзя вовремя, — улыбнулся Му Цинфан. — Не пропустите празднество.

Услышав, что с Юэ Цинъюанем все благополучно, Шэнь Цинцю испустил долгий вздох облегчения. Выходит, использование меча на хребте Майгу всё же не поглотило его жизненный срок без остатка — а в противном случае Шэнь Цинцю не знал бы, как с этим жить. При этом он поневоле задумался: знают ли остальные о зловещем секрете Сюаньсу?

Утолив терзавшие его тревоги, Шэнь Цинцю принялся как ни в чем не бывало гадать про себя: что это за праздник? Не в честь ли того, что он пришел в себя? Право слово, стоило ли пускаться на подобные издержки [12]?..

Словно угадав его мысли, Лю Цингэ не замедлил разрушить иллюзии старшего брата по школе:

— Отмечают то, что удалось предотвратить слияние двух царств — к тебе это не имеет никакого отношения.

— Ну, могли бы заодно отпраздновать и моё пробуждение, — смущённо пробормотал Шэнь Цинцю.

Поскольку отмечалось спасение всего мира, само собой, празднование не ограничилось хребтом Цанцюн: были приглашены все заклинательские школы и кланы, принимавшие участие в битве на реке Ло, потому-то над пиком Цюндин реял неутихающий гомон, а сквозь толпу было не протолкнуться. Среди этого пёстрого собрания Шэнь Цинцю удалось углядеть несколько знакомых лиц: три даоски осаждали кого-то, вознося хвалу нежными голосами — при ближайшем рассмотрении величественной фигурой со скрытым вуалью лицом оказалась Лю Минъянь.

При виде этого щебечущего скопления членов гарема Ло Бинхэ, состязающегося на звание главной красотки, Шэнь Цинцю посетило весьма странное ощущение. Прежде он самозабвенно любовался ими, представляя их в объятиях главного героя, но теперь не мог вызвать в себе былых чувств. Искоса глянув на них ещё раз, он разобрал слова:

— Милая сестрица, драгоценная госпожа, любезная старейшина, не осчастливите ли нас самоличной подписью?

— Нам с таким трудом удалось добиться встречи с уважаемым автором, позвольте нам сохранить память об этом моменте!

— Разрешите спросить, ваше произведение уже разошлось? А ещё копии будут?

В руках они держали пачку кричаще-ярких брошюр, показавшихся Шэнь Цинцю смутно знакомыми — что-то в них определённо привлекало его внимание. Но в тот самый момент, когда он собрался было подойти, чтобы как следует разглядеть три начертанных на обложке крупных иероглифа, рядом промелькнула знакомая тень.

Сделав пару шагов к силящемуся остаться незаметным человеку, Шэнь Цинцю цепко ухватил его за ворот:

— И ты ещё осмеливаешься появляться на пике Цюндин? — процедил он сквозь зубы. — Не боишься, что Ци Цинци снимет с тебя шкуру?

Пойманный с поличным Шан Цинхуа тотчас бухнулся на колени, но убедившись, что это Шэнь Цинцю, с облегчением выдохнул:

— Зачем ты так, братец Огурец — что бы там ни было, мы же всё-таки с тобой приятели: прибыли из одного мира и претерпели сходные беды. К чему же ты встречаешь меня столь жестокими словами?

— Раз ты не боишься тут шнырять, — рассудил Шэнь Цинцю, — значит, тебе удалось-таки оправдаться?

— Так и есть, — признал Шан Цинхуа. — Но боюсь, если я расскажу, как именно, я причиню братцу Огурцу немало огорчений. Возможно, я даже вновь займу пост горного лорда Аньдин — а все благодаря влиянию Бин-гэ, многая ему лета.

— И Юэ Цинъюань дозволил тебе вернуться? — поразился Шэнь Цинцю.

— Возвращение блудного сына, который полностью признал свои ошибки, — торжественно изрёк Шан Цинхуа. — Да ведь я ничего особо ужасного и не делал — зачем же ему меня гнать?

Выпустив его, Шэнь Цинцю сердито буркнул:

— Глава школы чересчур добр.

— А иначе отчего бы на него сыпалось столько невзгод? — философски рассудил Шан Цинхуа, поправляя ворот. — Добротой всегда пользуются.

— Что-то ты не особо горюешь над тем, как вся эта глупая неразбериха искорёжила сюжет твоего расчудесного романа, — съязвил Шэнь Цинцю, смерив его пристальным взглядом.

— Я бы так не сказал, — беспечно отозвался Шан Цинхуа. — Может, для тебя это не более чем дурацкая неразбериха, но для Бин-гэ в этом, возможно, заключается смысл всей его жизни.

Пресвятые помидоры, куда катится этот мир, если сам его творец изрекает подобные вещи?

— Да чтоб тебя, — ошарашенно бросил Шэнь Цинцю, — ты ведь не преобразился обратно в оригинального Шан Цинхуа?..

— Зачем ты так? — повторил Шан Цинхуа, на сей раз совершенно серьёзно. — Я просто молодой человек, не лишённый литературного вкуса. Что удивительного в том, что у меня тоже есть свои чувства и идеалы?

— Идеалы, говоришь? — холодно усмехнулся Шэнь Цинцю. — Почему ж в твоем произведении вместо них я вижу лишь беспардонное потакание низменным фанатским инстинктам? — И это не говоря о том, что эта самая рука умудрялась строчить по десять тысяч слов за день, порой разражаясь и двадцатью тысячами — если бы не подобные скорости, едва ли «Путь гордого бессмертного демона» удержался бы на плаву на ранних стадиях публикации!

— Думаешь, я всегда писал такое вот бессюжетное барахло, подделываясь под фанатские вкусы? — развёл руками Шан Цинхуа. — Прежде я подвизался в настоящей литературе, но она не пользовалась спросом, так что мне ничего не оставалось, кроме как снизить планку на потребу публике. Что и говорить, писательство нередко порождает пустоту в душе. Чем писать о выпиленном из фанеры герое-жеребце, мне больше по душе было бы создать такого, как нынешний Бин-гэ — чудаковатого и погрязшего в противоречиях, с нелёгкой судьбой и сложным характером.

(Настоящая литература – в пер. с кит. «литература ради литературы». До 4 мая 1919 г. так назывались философские и исторические произведения, после — художественная литература.)

— Я понял, — угрюмо заключил Шэнь Цинцю, — тебе больше по душе писать про геев.

— А ты, как я посмотрю, погряз в предубеждениях, — не замедлил поддеть его Шан Цинхуа. — Между прочим, люди искусства любят подобные образы. Художественная литература к ним весьма благосклонна, ты знал об этом? — Он всё более увлекался, судорожно взмахивая руками: — Братец Огурец, а ведь если бы Система не выбрала тебя, моего самого преданного читателя, то, возможно, сюжет не отклонился бы так сильно, продолжая придерживаться моей держащейся на соплях линии. Хоть в той реальности я и не смог остаться верным своим идеалам — да и кто бы под давлением одиночества и бедности смог бы — сотворив из «Пути гордого бессмертного демона» фанатский ширпотреб, в этом мире, благодаря тебе одному, всё, что я на самом деле хотел написать, воплотилось прямо перед моими глазами! Так-то, братец Огурец!

Он торжественно похлопал Шэнь Цинцю по плечу, прочувствованно бросив:

— Ты — избранный, брат. Благодаря тебе у меня не осталось больше сожалений на жизненном пути!

«И почему мне кажется, что Система и этот мир в целом порождены отвращением вынужденного подчиниться вкусам публики автора к собственному творению?» — пронеслось в голове у Шэнь Цинцю, который, не желая принимать на себя незаслуженный титул «избранного», парировал:

— Это кто это твой «самый преданный читатель»?

— Всяко не ты, — торжествуя, отмахнулся Шан Цинхуа. — Ты — самый ярый анти-фанат, и я с тобой не разговариваю.

Шэнь Цинцю как раз собирался бросить: «Я, безусловно “анти”, но никакой не “фанат”!», как Шан Цинхуа начал мурлыкать под нос что-то вроде: «Тяжка благодарность под жаром страстей, губы никнут к губам в поцелуе, пусть эта ночь до рассвета длится, день за днём, ночь за ночью, пусть вечно длится» — на подозрительно знакомый мотив, от которого у Шэнь Цинцю начинали чесаться руки. Уставив палец на собеседника, он вопросил, скрипнув зубами:

— Шан Цинхуа, что это ты там напеваешь?

Тот продолжал, будто не слыша его:

— «Наступит ли завтра новый день? Достигнет ли Чжэнъян зенита? Когда он начнёт клониться к закату, раздастся тихий шёпот осени. Обнажённый Сюя — брызги ледяного нектара. Отчаянные мольбы среди сдавленных всхлипов не возымеют успеха, ибо он воспрянет вновь…»

(Чжэнъян 正阳 (zhèngyáng) – имя меча Ло Бинхэ переводится как «полдень», порождая каламбур, а также как «сила стоящего на юге солнца» и «разгар лета (четвёртый месяц по лунному календарю)».)

— Заебись… — бросил поражённый в самое сердце Шэнь Цинцю. — Попробуй только спеть хотя бы ещё одну строчку — и увидишь, что будет!

— Почему бы вам не прислушаться ко мне хоть раз в жизни, Шэнь-дада (неформальное вежливое обращение, пер. с кит. «отец», «дядюшка»)? — бросил Шан Цинхуа. — Вам не следует быть таким беспечным в обращении с другими людьми — ведь Бин-гэ сходит от этого с ума. «Сожаления горы Чунь» пошли в народ, будучи у всех на слуху. Вы — два легендарных гея этого мира, как ты не понимаешь? Конечно, ты можешь заткнуть мне рот, но смысла в этом будет немного — ты не сможешь заткнуть рты всем…

Наконец-то Шэнь Цинцю мог без зазрения совести вздуть это Великое Божество.

Это уже ни в какие ворота! Где это видано?!

Этот автор, что испещрил своё произведение сюжетными дырами, будто заправский бульдозер; чьи настырные персонажи даже в Сибири цветут и пахнут; который умудряется привлекать читателей к доведению до ума своего корявого сюжета, приговаривая при этом: «Сперва добейся!», сполна заслужил, чтобы его забили до смерти!

Но в тот самый момент, когда он намеревался затащить Сян Тянь Да Фэйцзи в ближайший лесочек, чтобы разобраться с ним по-свойски, из-за спины внезапно раздалось знакомое «А-ми-то-фо!»

— Это воистину благословение — видеть горного лорда Шэня живым и здоровым, — добродушно поприветствовал его великий мастер Учэнь.

По возможности восстановив душевное равновесие, Шэнь Цинцю обернулся, чтобы увидеть двух настоятелей храма Чжаохуа, шествующих к нему бок о бок с Юэ Цинъюанем.

Шэнь Цинцю тотчас отпустил Шан Цинхуа и, украдкой оправившись, обратился к ним с искренней улыбкой:

— Глава школы, великие мастера Учэнь и Уван.

К его немалому облегчению, вид у Юэ Цинъюаня был вполне здоровый — он тотчас улыбнулся в ответ. Уван наградил Шэнь Цинцю неодобрительным взглядом и, невольно содрогнувшись, тотчас двинулся прочь с выражением лица, словно у старомодного конфуцианского моралиста при виде падшей женщины.

— Прошу, горный лорд Шэнь, не держите обиды на великого мастера Увана, — обратился к Шэнь Цинцю настоятель Учэнь. — С тех самых пор, как этот старый монах потерял ноги в Цзиньлане, великий мастер Уван питает исключительно сильную неприязнь к демонической расе — и, как следствие, к горному лорду Шэню…

— Не берите в голову, — равнодушно бросил Шэнь Цинцю, потирая переносицу.

Ему в самом деле было без разницы, что там себе надумал этот плешивый осёл.

— Однако нынче он куда менее категоричен, чем прежде, — продолжил настоятель Учэнь. — Всё то время, что Тяньлан-цзюнь находился в храме Чжаохуа, великий мастер Уван ничем его не стеснял.

— Тяньлан-цзюня заточили в храме Чжаохуа? — тотчас переспросил Шэнь Цинцю.

— Я бы не назвал это заточением, — отозвался великий мастер Учэнь. — Этот старый монах лишь хотел побеседовать с ним о дхарме и в то же время помочь ему замедлить разложение тела из «корня бессмертия». Спустя несколько лет, как только его состояние стабилизируется, он сможет нас покинуть, чтобы продолжить странствовать по Царству людей или вернуть прах Чжучжи-лана на родину. Этот старый монах верит, что в его сердце нет дурных помыслов — если они когда-то и были, то оставили его.

(Дхарма 佛法 (fófǎ) — в пер. с кит. «все дхармы [познанные Буддой]», означает также буддизм в целом. Дхарма в пер. с санскр. — «то, что удерживает или поддерживает», совокупность установленных норм и правил, соблюдение которых необходимо для поддержания космического порядка. В зависимости от контекста, дхарма может означать «нравственные устои», «религиозный долг», «универсальный закон бытия» и т.п.)

Не так давно в городе Цзиньлань ноги великого мастера Учэня были пожраны чумой, навеянной сеятелями, которых послал туда Тяньлан-цзюнь — и всё же монах не держит на демона ни тени обиды. Шэнь Цинцю не мог не восхититься подобным всепрощением, не лишённым и доли здравого расчёта.

При их последней встрече Шэнь Цинцю и сам почувствовал, что Тяньлан-цзюнь едва ли захочет повторить свою разрушительную попытку — его намерение и в первый раз отнюдь не шло из глубины сердца.

Вот только без неотступно следующего за ним малость простоватого Чжучжи-лана, оплачивающего счета, обращающего в бегство любых врагов, подбирающего ужасающие его самого книжонки для своего господина, его наверняка будет преследовать неотступная печаль.

Как и самого Шэнь Цинцю сейчас.

С этим монахи удалились к Главному залу Цюндин, однако Юэ Цинъюань, хоть правила хозяина и предписывали это, не пошел с ними. Застыв на месте, он молча глядел на Шэнь Цинцю. Тот отчего-то почувствовал себя неловко под этим пристальным взором.

— Сяо Цзю… — бросил Юэ Цинъюань, словно бы прощупывая почву.

— Шисюн, я — Цинцю, — мягко напомнил Шэнь Цинцю.

Хоть объяснить правду Юэ Цинъюаню не так-то просто, он надеялся, что всё же сможет показать ему разницу.

— …Да, Цинцю, — вздрогнув, слабо улыбнулся глава школы. — Шиди Цинцю.

Взгляд Шэнь Цинцю невольно скользнул к Сюаньсу на его поясе, однако, не успел он заговорить, как Юэ Цинъюань заверил его:

— Нет нужды беспокоиться, шиди. После празднования я на пару месяцев удалюсь для уединенной медитации, так что скоро буду в полном порядке.

— Глава школы больше не должен вести себя столь… порывисто, — пожурил его Шэнь Цинцю. — Уровень духовной энергии можно восстановить, как и силы, но вот жизненный срок — едва ли.

— Мой жизненный срок — не единственное, чего нельзя воротить, — медленно покачал головой Юэ Цинъюань.

Средь множества ликующих адептов они побрели к Главному залу Цюндин под треск фейерверков.

— Что будешь делать дальше? — бросил глава школы.

— Пока не знаю, — признался Шэнь Цинцю. — Подожду возвращения Ло Бинхэ — а там посмотрим.

— Как я посмотрю, ты и впрямь сильно привязан к этому своему ученику, — усмехнулся Юэ Цинъюань.

Шэнь Цинцю ещё раздумывал, что ему следует ответить, когда он заговорил вновь:

— Шиди, помни о том, что хребет Цанцюн всегда примет тебя, когда бы ты ни пожелал вернуться, устав от странствий по миру.

Этот серьёзный, исполненный искренности тон был как ничто иное свойственен главе школы Цанцюн, который непременно выполнял любое обещание — а если ему не удавалось, то делал всё возможное, дабы возместить этот проступок, не считаясь с ценой.

С самого первого дня, когда он оказался в этом мире, Шэнь Цинцю отказывался принимать на себя роль оригинального злодея этого романа — проведя между собой и ним чёткую границу, он всегда гордился тем, что поступает прямо противоположным образом. Впервые его посетила столь дикая, мучительная мысль: если бы только он был Шэнь Цзю, то всё было бы хорошо.

Если бы Шэнь Цзю мог услышать эти слова Юэ Цинъюаня, то всё было бы хорошо.

Погружённый в свои мысли Шэнь Цинцю постепенно замедлял шаг, пока не поднял голову, вглядываясь вдаль, будто что-то почувствовал. Отделённый от него толпой празднующих, перед высокой белокаменной платформой павильона Цюндин стоял Ло Бинхэ.

Казалось, он вовсе не замечает никого вокруг себя, однако этого нельзя было сказать об окружавших его людях: стоило им кинуть взгляд на Ло Бинхэ, как на их лицах расцветали самые разнообразные эмоции. Шэнь Цинцю бессознательно сделал пару стремительных шагов в его направлении, но, опомнившись, оглянулся на следующего за ним.

— Ступай, — ободряюще бросил застывший за его спиной Юэ Цинъюань — он всегда был за его плечом незримой молчаливой опорой, и так тому и быть.

Как-то раз распоясавшаяся толпа демонов ворвалась на Цюндин, дабы похвалиться силой и удалью, предавая все, на что падал взгляд, огню и мечу — пострадавшая от их бесчинств платформа лишилась нескольких плиток.

На избороздившие её трещины и уставился Ло Бинхэ, опустив голову, когда его ушей достиг знакомый шорох разворачиваемого веера. Пара белых сапог скрыла трещину на камне, сквозь которую уже пробивались молодая поросль.

Ло Бинхэ вскинул голову.

— Никаких вопросов, — встряхнул веером Шэнь Цинцю, — пока ты не ответишь этому учителю: с каких это пор ученик, которому полагается ждать пробуждения учителя с почтением и смирением, вместо этого шатается незнамо где?

Ло Бинхэ с трудом удалось совладать с собой:

— Никто не рад мне на хребте Цанцюн. Я мог лишь прокрасться сюда, словно вор, чтобы тайком взглянуть на учителя. Когда я не нашел его в пещере Линси, то решил было, что его спрятали или учитель вновь ушёл…

Слушая своего обиженного в лучших чувствах ученика, Шэнь Цинцю не мог не вспомнить о словах Шан Цинхуа.

Не вмешайся он, Ло Бинхэ окончательно погрузился бы во тьму, превратившись в безжалостного тирана из оригинального романа, который способен не моргнув глазом голыми руками обратить врага в человека-палку, в душе проклиная и мир, и себя самого. Теперь же перед ним стоит чересчур сентиментальный молодой человек — не сказать, чтобы это было таким уж прогрессом, но… к лучшему или к худшему, было в нём и то, за что его можно полюбить, верно?

По крайней мере, сам Шэнь Цинцю обнаружил, что подобный Ло Бинхэ ему по душе.

— И, зная, что тебя отсюда прогонят, — вздохнул Шэнь Цинцю, — ты все равно покорно отпустил меня на хребет Цанцюн?

— Я подумал, что учитель наверняка сильнее всего захочет увидеть хребет Цанцюн при пробуждении… — пробормотал Ло Бинхэ.

Вновь изменяя своему бесстрастному образу, Шэнь Цинцю хлопнул его веером по лбу, сердито бросив:

— Разумеется, этот учитель больше всего хотел бы увидеть тебя!

Ло Бинхэ безропотно вынес удар, однако его лицо тотчас покраснело, а глаза увлажнились — по всему было видно, что он хочет что-то сказать, но не может решиться. От этого взгляда Шэнь Цинцю от кончиков пальцев ног до макушки охватила тошнотворная слабость — но, стоило ему подумать, что он не в силах этого вынести, как его внимание отвлекли крики и звон вынимаемых из ножен мечей.

Стоявший в воротах павильона Цюндин Ян Исюань выкрикнул:

— Так и есть: демонический ублюдок вновь осмелился докучать шибо Шэню!

На его клич тотчас отозвались бессчётные озлобленные голоса:

— И эта тварь ещё осмеливается являться сюда?! К оружию! Где мой меч?

— Шисюн, это же мой меч, верните! Хотите сражаться — сходите за своим!

Неудивительно, что Ло Бинхэ предпочёл не дожидаться его пробуждения — похоже, таковы были нынче понятия хребта Цанцюн о «тёплом приёме».

— Что тут скажешь, — беспомощно бросил Шэнь Цинцю. — Пожалуй, ты был прав — при таком отношении тебе и впрямь не оставалось ничего иного, кроме как прокрадываться тайком.

— Я ведь и прежде говорил, что мне здесь не рады, — тихо бросил Ло Бинхэ.

— Не переживай, — велел Шэнь Цинцю, коснувшись его макушки. — Этот учитель всегда тебе рад.

Тем временем пик Цюндин оглашали всё новые кровожадные вопли — как вполне искренние, так и явно нарочитые. Похоже, ряду адептов не терпелось увидеть, как мир вновь погрузится в хаос после столь недавнего избавления. Благоразумное большинство, однако, продолжало делать вид, что попросту не замечает присутствия Ло Бинхэ — этого Родоначальника Мирового Зла.

Не зная, смеяться ему или плакать, Шэнь Цинцю бросил:

— Пожалуй, и впрямь лучше уйти.

Ло Бинхэ долго медлил, прежде чем повторить:

— Уйти?

— Разве ты сам не плакался мне только что, будто тебя здесь не привечают? — кивнул Шэнь Цинцю. — Вот и ступай туда, где приветят. — Помедлив, он добавил: — В любом случае, куда бы ты ни направился, на сей раз этот учитель пойдёт с тобой.

Стоило ему вымолвить это, как лицо всегда производившего впечатление весьма смышлёного юноши Ло Бинхэ приняло столь идиотическое выражение, что Шэнь Цинцю больно было на это смотреть.

Поскольку он сказал это в полный голос не только перед собравшимися здесь адептами Цанцюн, но и перед приглашенными на празднество заклинателями, они с их тонким слухом не могли не разобрать его слов, однако все тотчас сделали вид, будто ровным счётом ничего не слышали. Те, что любовались фейерверками, принялись воодушевлённо указывать на небо, те, что разговаривали — смеяться с такой отдачей, что едва не обрушили кровлю Главного зала вновь.

Что и говорить, солидарность для поддержания доброго имени и впрямь всегда была отличительной чертой адептов хребта Цанцюн — однако даже она была не в силах остановить Лю Цингэ. Спрыгнув с крыши павильона, он, раскрасневшись от гнева, напустился на Шэнь Цинцю:

— Эй, ты!

Ци Цинци отреагировала ему под стать:

— …право, эта старуха больше не в силах этого выносить! Ступай, куда хочешь! Шэнь Цинцю, ты… вы, двое… Пошли отсюда, Минъянь! Куда это ты уставилась? Никогда не видела парочку бесстыдников?

— Шимэй, — взмолился в ответ Шэнь Цинцю, — не порти себе карму! Ты же тем самым вредишь собственной репутации!

Да уж, подумать только, до чего в итоге докатился хребет Цанцюн: мало того, что здесь прикрывали злодеяния своего собрата, способствуя его бегству от праведного наказания, а также водили тёмные дела с демонами — эта школа взрастила учителя и ученика, сделавшихся звездами порнографии. Могло ли что-нибудь иное оставить столь же жуткое впечатление в сердцах людей? Поразмыслив, Шэнь Цинцю так ничего и не надумал.

Взяв ученика за руку, словно ребёнка, он повёл его прочь; однако вскоре каким-то образом оказалось, что это Ло Бинхэ ведёт его.

Накрывшие его руку пальцы постепенно сжимались — пока их хватка не сделалась болезненной. Ло Бинхэ медленно поднял глаза, и в их безбрежной тьме отразилась целая река мерцающих на небосводе звезд.

Хоть Шэнь Цинцю давно привык к этому зрелищу, нынче его взгляд на ученика переменился, будто у монаха, вернувшегося из паломничества на Запад.

(Паломничество на Запад – в оригинале 取经 (qǔjīng) – в букв. пер. с кит. «добывать сутры» — отсылка к паломничеству в Индию монаха Сюань Цзана, который привёз в Китай канонические буддийские сутры и перевёл их. О его странствии повествует классический китайский роман У Чэнъэня «Путешествие на Запад». В образном значении – «обращаться за опытом, идти на выучку, перенимать знания».)

Перенеся бесчисленные тяготы и страдания, пройдя через очистительное горнило пыток и испытаний, он наконец сдался своему сотрясающему основы мира ученику, с великим трудом достигнув просветления. Как после всего этого упрекать Ло Бинхэ, если тот и проронит пару слезинок — в конце концов, он такой, какой есть. Сказать по правде, весь этот бурный и непредсказуемый, будто американские горки, сюжет довел Шэнь Цинцю до такой крайности, что и он больше не хотел сдерживать свои застарелые слезы.

Что же до преображения этого в самом деле необычайного романа — верно не только то, что его новый сюжет утолил все ожидания Сян Тянь Да Фэйцзи, но и то, что его Непревзойденный хейтер больше не мог сказать в его адрес ничего дурного.

Пусть автор не удосужился заполнить сюжетные дыры — этому старику это вполне по силам. Где в среде фанатов гаремных романов вы ещё найдете такого, который готов посвятить свою жизнь их искоренению? Не говоря уже о вытягивании за уши из омута посредственности этой тупой, примитивной, бессвязной писанины!

Ну, пусть на этом пути и не обошлось без пары прискорбных казусов… что же… в конце концов, «сперва добейся!»

На самом деле, эта история началась в тот самый миг, как он открыл «Путь гордого бессмертного демона»; и в тот момент, когда он закрыл роман, она все ещё была далека от завершения.

И пусть та история, что ходит по нашему миру из уст в уста, завершилась — та, что происходит между мной и тобой, только началась.